После появления Лилии в моей жизни прошло уже два месяца.

Не сказать, что она совершила чудо. Чудес не бывает. Гарь в сердце не исчезла, черная дыра, оставленная Элизабет, не затянулась. Но Лилия… Лилия сделала нечто иное. Она стала не психологом, а скорее архитектором. Она не пыталась разобрать руины моей души. Она просто начала аккуратно расчищать завалы, прокладывая в них узкие, но проходимые тропинки. Она научила меня не «отпускать» боль — это было невозможно. Она научила меня подавлять ее. Упаковывать в плотный, тяжелый свинец и запирать где-то глубоко внутри, чтобы она не парализовала каждый день. Она вернула меня в строй. Минимально, шатко, но вернула.

[23 мая 2015 года. Утро]

Прошло два месяца с моего последнего появления в школе. Того, что закончилось кровью, слезами и смертью. Сегодня я вернулся. Но не тем сломленным призраком, который уполз тогда. А другим.

Я не пошел сразу в свой класс. Я направился в параллельный. Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее ногой, и она с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В классе сидело человек десять. Тишина, прерванная грохотом, сменилась напряженным молчанием, когда меня узнали.

— Ну что, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти весело. — Привет, ребята! Соскучились?

Все взгляды устремились на одну точку — на Дорга. Он сидел за своей партой, и его лицо, на котором еще читались следы нашей прошлой встречи (слегка кривая переносица), стало абсолютно бесстрастным. Но глаза выдали его. В них мелькнул сначала шок, потом — животный, инстинктивный страх.

— Дэвид? — он произнес мое имя так, будто видел призрак. — Это… правда ты?

Я не ответил. Я медленно, не спеша, прошел между рядами парт. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в тишине класса. Я подошел к его парте, остановился. Посмотрел на него сверху вниз. Потом наклонился, уперся обеими ладонями в его стол и хлопнул по нему так, что вся мелкая канцелярия подпрыгнула. Я приблизил лицо к его уху так близко, что чувствовал запах его дешевого дезодоранта, и прошептал, но так, чтобы слышали все в первой половине класса:

— Теперь твоя очередь водить, мудила...

Я оттолкнулся от парты и так же медленно, с мертвой, ледяной уверенностью, пошел к выходу. Спиной я чувствовал его взгляд, полный ненависти и того самого, сладкого для меня страха.

Только когда моя рука уже легла на дверную ручку, он сорвался. Его гордость, растоптанная при всех, не выдержала.

— Да ты что, блять, вообще несешь?! — он закричал мне вслед, но в его крике уже не было былой власти. Была истерика.

Я даже не обернулся. Просто вышел, тихо прикрыв дверь.

Следующей точкой был Джон. Я отправил ему сообщение: «Ищешь старые разборки?» — и прикрепил ту самую запись из туалета. Потом, не дожидаясь ответа, скинул эту запись в общий чат всей школы. Анонимно, через левый аккаунт. Пусть жизнь Доргу и его шавкам медом не покажется. Пусть попробуют объяснить всему school-сообществу, как они «работали» над Элизабет.

Потом я пошел искать Джона. Сначала в наш класс — его не было. В столовой, в спортзале, в библиотеке — нигде. Беспокойство, крошечное и острое, как заноза, начало шевелиться в груди. Он избегал меня все это время, но так, чтобы полностью исчезнуть… Это было странно.

Желудок напомнил о себе. Я решил сходить в ларёк за территорией школы, купить хоть какую-то дрянь, чтобы заесть тревогу.

Я уже подходил к магазину, сворачивая в знакомый короткий переулок, как услышал звуки. Не просто шум. Сдавленный стон. И знакомый голос, полный боли и унижения.

Я замер на секунду, потом резко шагнул за угол.

И увидел.

Джон. Его прижали к кирпичной стене. Над ним стоял парень — не из нашей школы, старше, с тупым, жестоким лицом уличного гопника. Он одной рукой держал Джона за горло, прижимая к стене, а другой сжимал его щеку, разминая синяк под глазом.

— Ой, смотри, у тебя синяк под глазом, — сюсюкал гопник. — Несимметрично как-то. Непорядок. Сейчас у тебя еще второй будет… для баланса.

Я видел, как Джон пытается вырваться, но у него не хватает сил. В его глазах был не только страх. Было стыдливое отчаяние.

Что-то внутри щелкнуло. Не ярость. Холодное, безоговорочное право собственности.

— А ну, стоять! — мой голос гулко прозвучал в узком переулке.

Гопник обернулся, не отпуская Джона. Увидел меня — школьника, в одиночку.

— А ты кто такой? — он фыркнул и пошел ко мне быстрой, размашистой походкой, явно рассчитывая на запугивание. — Я теб…

Он не закончил. Мое движение было отработано за последние месяцы патрулирования темных переулков. Уклон вправо от его попытки схватить меня за грудки, и короткий, хлесткий удар правым кулаком — не в челюсть, а в висок. Точка, где удар вырубает, а не калечит.

Он ахнул, глаза закатились, и он рухнул на землю, как подкошенный.

Я даже не взглянул на него. Прошел мимо, направляясь к Джону, который сполз по стене, держась за горло, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

И тут я почувствовал, как чья-то рука цепко хватается за мою лодыжку. Гопник, полуприходя в себя, но еще не понимая, что проиграл, вцепился в меня с тупым упрямством.

— Я… не сдамся… урод… — прохрипел он.

Я вздохнул. Без раздражения. С легкой усталостью. Левой рукой я расстегнул плащ, под которым был приторочен к поясу… предмет. Я вытащил его. Черный, матовый, тяжелый. Я не спеша опустил руку и упер дуло прямо ему в середину лба.

— Вопросы? — спросил я совершенно ровным, бесцветным голосом. Палец лежал на скобе курка. Я не нажимал. Просто ждал.

Холод металла на лбу, видимо, прояснил сознание лучше любого наркоза. Его глаза стали огромными от чистого, неразбавленного страха. Он разжал пальцы, отпустив мою ногу, и замер, не смея пошевелиться.

Я поднял пистолет, убрал палец со скобы и повернулся к Джону. Гопник, как только моя спина оказалась к нему, с визгом вскочил и пулей вылетел из переулка.

— Дэвид?! — Джон выдохнул мое имя. Он смотрел не на меня, а на оружие в моей руке. Его лицо выражало не облегчение, а новый, более глубокий шок. — Это ты?! И… откуда у тебя… пистолет?! Ты что, совсем спятил?!