Я пошел на них. Не рванул, не бросился. Просто пошел. Спокойным, размеренным шагом, будто прогуливаясь по парку. Весь мир сузился до точки. Страх, боль, сомнения — все это испарилось. Осталась только тишина и та самая, сладкая, металлическая жажда в горле. Жажда видеть, как это темно-красное вещество хлещет из их тел, смывая весь этот фарс, всю эту боль.

— Ты что, — фыркнул один из них, самый ближний, широкоплечий, с дубинкой в руке. — Самый дерзкий? Спиной к стене, а еще выёбываешься?

Он замахнулся. Его движение было быстрым, тренированным, но для моего нынешнего восприятия оно казалось медленным, как в сиропе. Я даже не уклонился. Я просто сделал маленький шаг в сторону, и дубинка со свистом прошла в сантиметре от моего виска.

Мое тело действовало само. Левая рука с кастетом взметнулась вверх и врезалась ему в локоть — не блок, а удар на разрушение. Хруст был звонким и влажным. Он вскрикнул, роняя дубинку. В тот же миг моя правая рука, уже державшая пистолет, описала короткую дугу, и я упер холодное дуло прямо под его челюсть, в мягкую ткань шеи.

На его лице застыла гримаса боли и удивления. Я посмотрел ему прямо в глаза. Мои, наверное, были пусты.

— Как жаль, что… — прошептал я, и мои губы растянулись в нечто, что должно было быть улыбкой, — день рождения… только раз в году.

Я нажал на курок.

Грохот в замкнутом пространстве был приглушенным, будто прихлопнули дверью. Но эффект… Теплая, липкая влага брызнула мне на лицо, на маску, попала в рот. Солоновато-медный вкус. Запах. Тот самый. Запах свежей, горячей крови. Он ударил в нос, и внутри что-то дрогнуло от темного, первобытного восторга.

Тело грохнулось на пол, дергаясь в последних судорогах.

Я только что убил человека. Мысль пронеслась, чистая и холодная, как лезвие. Разве это хорошо? Ответа не было. Не было и вопроса по-настоящему. Был только факт. Как переступить порог. Как сломать последний замок.

Я медленно перевел пистолет на следующего в кольце. На моем лице, под маской, смешанной с кровью, брызнула та самая, злобная улыбка.

— Ну так что? — мой голос прозвучал хрипло, но четко. — Продолжим? Кто следующий именинник?

Светловолосый лидер, тот самый «теневой», наблюдал за всем этим, не двигаясь. На его лице не было ни страха, ни гнева. Было… любопытство. Клиническое, отстраненное.

— Я и не знал, — сказал он задумчиво, — что кого-то жизнь сможет сломить… нет, не сломить. Перековать вот до такого. Интересный образец.

Его спокойный, аналитический тон всколыхнул во мне что-то глубже ярости. Бешенство против самого спокойствия, против этой уверенности, что все под контролем.

— ЗАТКНИСЬ НАХУЙ! — заревел я, резко наводя на него пистолет. Кровь с дула капнула на пол. — ЕСЛИ ЖИЗНЬ ДОРОГА! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!

Он даже бровью не повел.

— Ты сможешь выстрелить? В меня? — спросил он, как будто спрашивал о погоде. — Ты же в меня не целился. Ты целился в идею. В контроль. В порядок. Это сложнее.

— Ты же сам видел! — мой крик сорвался на визг. — Я только что убил человека! ОДНОГО ИЗ ВАШИХ! Что тебя держит?!

Он улыбнулся. И в этот момент я почувствовал не движение, а присутствие. Прямо за спиной. Кто-то подошел вплотную, абсолютно бесшумно.

— Дэвид… — прошептал тихий, знакомый до боли голос прямо у моего уха. И на мое плечо легла ладонь. Холодная, почти невесомая.

Этот голос… Он пронзил весь шум, всю ярость, весь адреналин, как ледяная игла. Это был не голос Лилии.

Сердце, будто замершее, судорожно рванулось в груди. Я медленно, очень медленно стал поворачивать голову. Боясь. Надеясь. Не веря.

И увидел ее.

Элизабет.

Она стояла прямо за мной. В том самом голубом плащике. Ее белые, как снег, волосы были чистыми, лицо — непорочным, без синяков, без крови. Она смотрела на меня, и в ее белых глазах была бесконечная печаль. И любовь.

— Элизабет? — выдохнул я. Голос сломался, стал детским, потерянным. По щекам из-под края маски потекли горячие, соленые слезы, смешиваясь с чужой кровью. — Это… правда ты?

Она не ответила. Только слабо улыбнулась, и эта улыбка была полнее любых слов прощения и упрека.

И тут, словно из-под толстой воды, до меня донесся другой крик. Настоящий, хриплый, полный боли и отчаяния.

— ДЭВИД!!! ПРОСНИСЬ!!!

Лилия.

Мир вокруг Элизабет затрещал, как разбивающееся стекло. Ее образ поплыл, распался на миллионы сверкающих осколков.

И внезапно стало холодно. Очень холодно. Я почувствовал ледяной укол в щеку.

Я стоял не в заброшенной радиостанции. Я стоял посреди бескрайнего, белого поля. С неба тихо, почти беззвучно, падал крупный, пушистый снег. Вокруг — ни души. Только белизна до горизонта.

В моей руке, сжимающей пистолет, вдруг оказался не металл, а… снежок. Аккуратный, плотный, холодный.