[От лица Дэвида]

Я стоял в белом поле. В руке — снежок. Прохладный, невесомый. Я поднял руку и кинул его. Не в Лилию. Просто вперед. Снежок описал дугу и бесшумно исчез в белизне.

Со стороны Лилии, которая тоже была здесь, в этом поле (но почему-то в своей черной экипировке, с синяками), прилетел ответный снежок. Я инстинктивно уклонился. Он пролетел мимо.

— Дэвид! Ты промахнулся! — крикнула она, и на ее лице была не та злобная улыбка наставника, а что-то другое. Отчаяние? Вызов?

И тут сзади, со спины, меня шлепнул еще один снежок. Он разбился о плечо, осыпав шею холодной пылью. Я обернулся.

Элизабет. Она стояла и улыбалась своей чистой, светлой улыбкой. Живая. Настоящая.

— Попался, — прошептала она.

Сердце защемило от щемящего счастья. Оно было тут. Она была тут. Все можно было начать сначала…

— Ты не смог спасти их.

Голос справа. Ровный, без интонаций. Я повернул голову.

Джон. Он стоял, прислонившись к невидимой стене, и держал в руках большой, массивный бокал, наполненный чем-то темным, почти черным. Он поднял его, глядя на меня своими предательски-спокойными глазами.

— За тебя, Дэвид, — прошептал он. — За нового тебя.

И он выпил содержимое до дна.

В тот же миг мир вокруг начал расползаться. Элизабет, Лилия, Джон — их образы потекла, как мороженое под палящим солнцем. Краски поплыли, смешались в грязную жижу. Белое поле закрутилось, превращаясь в серую воронку.

И время ускорилось. Бешено. День сменялся ночью за долю секунды. Солнце и луна неслись по небу, как в замедленной съемке. Сутки пролетали за мгновение. Я видел, как здание радиостанции вокруг меня (оно снова было тут) ветшает на глазах, краска облезает, стекла бьются сами собой. Я видел, как стареют и рассыпаются в пыль тела оперативников на полу. Я видел, как Лилия на моих глазах превращалась в скелет, а потом и он рассыпался в прах.

И сквозь этот бешеный хоровод распада я чувствовал. Чувствовал его. Лимитер. Тот внутренний предохранитель, та хрупкая стенка, что отделяла Дэвида от Триггера. Ту, что Лилия учила меня контролировать.

[100%]

Он трещал. Не просто ломался. Он взрывался изнутри под давлением всего, что я в себя впихнул: боль потери, горечь предательства, ярость беспомощности, вину за смерть, темный восторг от убийства. Все это, как кислота, разъедало последние перегородки.

[110%]

Я слышал, как в голове что-то щелкает, лопается, рвется с тихим, ужасающим звуком. Я чувствовал как я... Ломаюсь.

[120%]

И пошло дальше. Цифры перестали иметь смысл. Это была уже не шкала. Это был отсчет. Отсчет до того момента, когда от человека по имени Дэвид не останется ничего. Останется только чистая, неконтролируемая сила. Ярость вселенной, заключенная в хрупкую человеческую оболочку, которая вот-вот не выдержит.

[От лица рассказчика]

В реальном мире, в радиостанции, тело Дэвида задрожало. Не от страха. От перенапряжения. Из его глаз, из-под маски, потекли не слезы, а тонкие струйки крови. Мускулы вздулись, кости затрещали. Пистолет выпал из ослабевших пальцев. Он издал звук — не крик, а низкий, животный рык, полный такой боли и мощи, что дрогнули стены.

А в его сознании, в последний момент перед тем, как все окончательно погасло, пронеслась одна-единственная, ясная мысль, принадлежащая уже почти исчезнувшему Дэвиду:

«Судьба. Моя Судьба. Я думал, что могу контролировать монстра. А стал им. Полностью».

И потом наступила тишина.