В тот же день. Переулок.

Он спрыгнул с крыши ржавой машины, на которой восседал, как на троне. Его движение было плавным, хищным. Он не побежал — он подошел. Каждый шаг был размеренным, уверенным, будто он знал, что земля под ним принадлежит ему.

— Ты хоть знаешь, кто я? — спросил он, остановившись в двух метрах. Ухмылка на его лице была уже не глупой, а жуткой, полной звериной самоуверенности. Местный царёк, маленький божок грязного переулка.

В тот момент внутри меня что-то щелкнуло. Не страх. Не ярость. Брезгливость. Абсолютное, глубокое презрение к этой мелкой, тупой театральности.

— Зачем мне это? — ответил я ровно. И, прежде чем он успел что-то сказать, показал ему знакомый жест — средний палец. — Правильно. Мне это нахрен не сдалось. Ты — мусор. И я пришел сказать, что ты ударил девушку. Извинись. Или хотя бы имитируй мозговую деятельность и посмотри, не стало ли ей плохо. Это все.

Он замер. Его ухмылка сползла, как маска. Лицо стало каменным. А потом — сорвалось. Он не закричал. Он просто с диким, немым рыком бросился на меня.

Я был готов. Моя рука уже была в кармане. Я выхватил не настоящий пистолет, а пневмат — тяжелый, металлический, точную копию боевого. Подарок отца на четырнадцатилетие, перед его последней командировкой. «Для защиты, сынок. Но только в крайнем случае. И никогда — в человека». Я поднял его и выстрелил вверх. Резкий хлопок разнесся по переулку.

Это должно было остановить. Испугать. Ввести в ступор.

Но зверь не остановился. Он даже не замедлился. Выстрел лишь добавил ярости в его глазах. Его кулак, короткий и тупой, как молот, врезался мне в челюсть сбоку.

Удар был быстрым, неожиданно техничным. Не сильным, чтобы сбить с ног, но точным, чтобы вывести из равновесия. Я отлетел к стене, спина больно ударилась о кирпич, и я осел на землю.

Боль была терпимой. Шок — нет. Он проигнорировал оружие. Это было… нечеловечески.

Быстрые, но не для нокаута… Сбить с толку, оглушить… как волк, хватающий за горло… — мысли пронеслись обрывками.

Я протер подбородок, чувствуя, как набухает синяк. И странное дело — я улыбнулся. Кривая, невеселая улыбка.

— Это было… просто вау, — прошептал я и, все еще сидя, навел на него дуло пневмата. Теперь уже не в воздух. Прямо в центр его груди.

Он остановился. Его свиные глазки сузились, смотря на черное отверстие ствола. Его дружки замерли сзади.

— Ты… что творишь? — его голос был хриплым, но в нем впервые прозвучала неуверенность. — Ты же не нажмешь на курок… правильно? Это же… игрушка.

— Хе, — я коротко рассмеялся. — А ты как думаешь? Хочешь проверить, насколько крепка у меня психика после того, как ты мою девушку чуть не вырубил?

Я видел, как он колеблется. Зверь в нем чуял опасность, но тупость и гордыня не давали отступить.

И тут я вспомнил. Про Элизабет. Она ждала. Одна. Раненая. Вся эта возня с отребьем теряла смысл. Я пришел не за дракой. Я пришел за справедливостью, которой здесь не было и никогда не будет.

Я медленно встал, не опуская оружия. Потом, глядя ему прямо в глаза, сунул пневмат обратно в карман.

— Ладно, — сказал я спокойно. — Я вас не знаю. И вы — меня не знаете. Запомните это. И если еще раз увидите ту девушку — обходите ее за километр. Поняли?

Я развернулся к нему спиной и пошел прочь. Шагал ровно, не ускоряясь, чувствуя его взгляд, впивающийся мне в спину. Это был самый опасный момент. Но я знал — если он бросится сейчас, я развернусь, и игра будет вестись уже по другим правилам. По правилам того монстра, который только что впервые пошевелился во мне, почуяв родственную душу.

— Он… — донесся до меня сдавленный шепот главаря своим приятелям. — Что, сумасшедший, блядь?

Я не обернулся.

Позже.

Я почти бежал обратно к скамейке. Сердце колотилось. Не от страха. От досады и тревоги. Она одна. С кровью на виске.

Я свернул на аллею и увидел ее. Элизабет сидела на скамейке, склонив голову набок, прислонившись к спинке. Она была бледной, но, кажется, в норме. Я подошел ближе.

— Лизи? — позвал я тихо.

Она не ответила. Ее глаза были закрыты. Грудь ровно поднималась и опускалась. Она… уснула. От стресса, от легкого сотрясения, от усталости. С платочком, все еще прижатым к виску.

Осторожная волна облегчения накатила на меня. Я наклонился, аккуратно, как драгоценность, поднял ее на руки. Она что-то промычала во сне и уткнулась лицом мне в шею. Она была такой легкой, такой беззащитной.

И я понес ее домой. Шел медленно, стараясь не трясти. Весь гнев, вся адреналиновая дрожь ушли, сменившись тихим, щемящим чувством ответственности и какой-то новой, незнакомой нежности. В тот вечер я впервые почувствовал себя не просто влюбленным мальчишкой, а… защитником. И это чувство было горьким, потому что я уже тогда, на каком-то подсознательном уровне, понимал: мир полон таких зверей, и одного пневмата и храбрости может не хватить.

Тот день закончился у ее порога, под недовольным, но благодарным взглядом ее матери, которая забрала Элизабет у меня из рук. А я пошел домой, с синяком на челюсти и с новым, темным знанием где-то глубоко внутри.

Настоящее время. Квартира Лилии.

— Лиля, — прошептал я, снимая уже почти растаявший лед с ее лодыжки. Кожа была холодной и слегка онемевшей, отек немного спал.

— Чего? — она повернула голову, смотря на меня. Ее лицо было уставшим, но в глазах уже вернулась привычная осторожная наблюдательность.

Я отвлекся от ее ноги, сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Вопрос пришел сам собой, рожденный этим странным миром воспоминаний и теплой тишиной чужой квартиры.

— Как думаешь… — начал я, смущенно потирая ладонь о колено. — Я был бы… хорошим врачом?