— Ого, я еще и заработал, — усмехнулся я, и звук вышел неестественным, фальшивым. Я встал с пола, чувствуя, как все мышцы ноют в унисон. Мне нужно было уйти. Сейчас. Пока не задал вопросы, на которые, возможно, не хотел слышать ответы.

Лилия смотрела на меня, ее взгляд был пристальным, аналитическим.

— Ты куда?

— Я домой. Уже поздно. Сама справишься? — я кивнул на ее перебинтованную ногу.

— Да, — она откинулась на подушки, и ее лицо стало закрытым, маскирующим усталость. — Иди уже.

Я направился к двери, и в голове крутился один вопрос, жалкий и наивный: «А будет ли дальше проходить лечение?» Как будто это был кружок по интересам, а не дорога в ад с ежемесячной зарплатой.

— Дэвид, — ее голос остановил меня на пороге. Я обернулся. Она не смотрела на меня, уставившись в потолок. — Завтра. В 9 вечера. На том же месте. Не опаздывай.

Приказ. Не предложение. Значит, будет. Система работала.

— Хорошо, — сказал я, и рука уже лежала на дверной ручке. Мне вдруг захотелось сказать что-то… проффесиальное — Лиля… нет, Бит. Спокойной ночи.

Она на секунду встретилась со мной взглядом, и в ее глазах мелькнуло что-то сложное — усталость, понимание, может, даже слабая искра той странной связи, что возникла между нами сегодня.

— Спокойной ночи… Trigger.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я вышел в предрассветную прохладу. Город еще спал, улицы были пустынны и чисты, будто ничего и не происходило.

Идя домой, я слушал ветер. Смотрел по сторонам на спящие окна. Глубоко дышал холодным, свежим воздухом, пытаясь смыть с себя запах пыли, крови и пороха. И в этот момент, в тишине, пришло странное, обманчивое чувство. Это не конец жизни. Ты жив. Ты дышишь. Есть завтра. Есть Лилия, какая бы она ни была. Есть… цель, пусть и кривая. А потом, как всегда, добавилось другое, тихое и горькое: Хотя… я скучаю по Элизабет. Она бы не поняла всего этого. Она бы испугалась.

Я прокрался в квартиру, как вор, прошел в свою комнату и закрыл дверь. И тут, в знакомой, давящей тишине моего личного пространства, когда остались только я и четыре стены, меня накрыло.

Тихо. Без паники. Просто холодная, тяжелая, как свинец, мысль проникла сквозь все барьеры усталости и шока и встала передо мной во весь рост.

Я сегодня…

УБИЛ ЧЕЛОВЕКА.

Не ранил. Не отбил. Не «защищался» в высоком смысле. Я прижал дуло пистолета к чужой шее и нажал на курок, чтобы прекратить его существование. Я почувствовал, как брызнула его кровь. Я видел, как он упал.

Осознание ударило с такой силой, что я чуть не рухнул на колени. Это было не в горячке боя, не под властью Триггера. Это было здесь и сейчас, в полной ясности ума. Я — Дэвид — совершил акт абсолютного, необратимого зла. Я пересел черту, за которой нет возврата к «нормальному» парню, мечтавшему стать врачом.

Паника, чистая и леденящая, сжала горло. Мне нужно было это исправить. Немедленно. Прекратить это безумие. Я рванулся к телефону, пальцы дрожали так, что я едва набрал три цифры: 9-1-1.

Гудки. Казалось, вечность.

— Алло, это служба 911, диспетчер Холл, — голос мужчины, сонный, слегка раздраженный. Обычный голос из обычного мира.

— Я… — мой собственный голос сорвался, стал хриплым, детским.

— Алло? Говорите. Или положите трубку, не занимайте линию.

— Я… убил человека. И хочу сознаться, — выпалил я, сжимая в левой руке ту самую, грязную маску. Она была вещественным доказательством моего падения.

На той стороне повисла пауза. Потом диспетчер фыркнул. Не зло, а с оттенком глубочайшей, профессиональной усталости и неверия.

— Мальчик, хватит шутить. Уже поздно для розыгрышей. Если не прекратите, мы вычислим номер, приедем, и вашим родителям будет очень нехорошо. Поняли? Всё, я бросаю трубку. Иди спать.

Щелчок. Гудки.

Я стоял, прижав трубку к уху, не в силах пошевелиться. В ушах гудели не гудки, а оглушительная тишина огромного, равнодушного механизма. Я учуял запах. Не крови. Запах безответственности. Тотальной, всепоглощающей. Не только в эту секунду. Он витал в воздухе этого города, этой страны, этого мира. Запах системы, которой плевать на чье-то признание, на чью-то совесть, на то, что где-то парень с окровавленными руками хочет покаяться, а его принимают за шутника.

И тогда из меня вырвался крик. Тихий, но полный такой немыслимой боли и ярости, что, казалось, стены дрогнули.

— ГОСПОДИ! ЧТО ЗА МОНСТРЫ?! — я прошипел, обращаясь к пустоте, к себе, к миру. — ЭТО РАЗВЕ ЛЮДИ?!

— Дэвид? — донеслось сквозь дверь. Голос матери. Сонный, раздраженный, живой символ того самого мира, в котором все нормально, просто сын буянит ночью. — Что случилось?

Мгновенно, на автомате, сработала маска. Маска нормальности. Я вдохнул, выдохнул, и когда заговорил, голос стал ровным, слегка смущенным.

— Ничего, мам. Просто… репетирую. Мне предложили роль в школьном выступлении. Драматическая сцена.

— Роль нашёл время для репетиции, почти два часа ночи, — пробурчала она. Слышно было, как она поворачивается в кровати. — Ложись спать. Завтра в школу.

— Хорошо. Спокойной ночи, мам.

— Ага, спокойной.

Через минуту до меня донесся знакомый, негромкий храп.

И я снова остался один. В тишине, которая теперь гудела от одного вопроса, набатом бьющего в висках: ЧТО ЖЕ МНЕ ДЕЛАТЬ?