3

– Мужчина!.. Живой? Вы слышите? – прямо в лицо прокричала кондуктор, потряхивая меня за плечо. – Вы остановку-то свою не проспите?

– Как раз моя! – ответил я и выпрыгнул на улицу.

Дезориентация прошла не сразу. Мне даже пришлось несколько раз оглянуться, чтобы сообразить, куда попал. Увидел впереди башни Росгартенских ворот. Рановато вышел – на «Площади Маршала Василеского», не доехав одну остановку до «Областной больницы».

Ждать нового транспорта не посчитал нужным – и пешком оставалось не больше десяти минут.

Кованная калитка на территорию снова протяжно застонала, заставляя скрежетать зубами в ответ. За тяжёлой деревянной дверью меня встретили пищащая рамка металлодетектора и уставшее лицо дежурного, которому я продемонстрировал удостоверение прессы.

– К Вержбицкой, – оповестил я.

Дежурный снял трубку и нажал тугую кнопку на пульте. Ответили почти сразу.

– Дрёмин, – сказал он, а затем кивнул мне.

По лестнице поднялся на второй этаж. Дверь кабинета Арины Львовны открылась как раз в тот момент, когда я подходил к нему. Вот что значит опыт – высчитала даже время, необходимое посетителю, чтобы добраться до неё от входа. Выглядела следкомовский прессек раздражённой больше обычного.

– Где пропадаем? – спросила она, при этом, судя по всему, не нуждаясь в ответе. – Я для вас человека от работы отвлекаю, а вы шлындаете не пойми где.

– И вам добрый день, – улыбнулся я.

– Сразу говорю – никаких диктофонов и съёмок, – предупредила она. – Это понятно?

Мы поднялись на этаж выше и остановились возле кабинета с табличкой «Старший Следователь Следственного Отдела Фомичёв Сергей Борисович».

– С ФСБ шутки не шутить, попусту не болтать, – сказала Вержбицкая.

– А при чём тут они? – не понял я.

Арина Львовна провела пальцем под именем следователя. Фомичёв Сергей Борисович.

– Журналист должен быть внимательным, Дрёмин, сдаёте, – упрекнула она. – А с Фомичёвым только по делу говорить, человек он занятой, понимать надо.

Дождавшись утвердительного кивка от меня, Вержбицкая постучала в створку.

– Да-да! – пробасил Сергей.

Кабинет его, сплошь обитый деревом, точно ящик письменного стола изнутри, источал удушающий запах лака. Фомичёв стоял перед горой папок с открытым на них делом и пил что-то из кружки. Звание у него было такое же, как у Вержбицкой – подполковник.

– Сергей Борисович, это Станислав Демидович, я вам рассказывала, – представила она нас друг другу. – Мы коротко по пропажам.

– Журналист? – уточнил следователь, делая звучный глоток.

Я кивнул.

– Дело руками не берём, записи не ведём, – проговорил он. – Что даю – на то и смотрим. Зер гуд?

– Уяснил. Нам после полугодовых итогов от читателей поступают запросы по поводу детских пропаж…

Фомичёв довольно резко опустил на стол кружку. Ложка в ней звякнула.

– Говорил же, не нужно включать про это… – процедил он Вержбицкой.

– Серёж, ты газовать будешь на подчинённых, – в лоб атаковала та. – У меня своё начальство есть. Что федералы требуют, то и даю. А ты в жопу не лезь и давай просвети лучше товарища по существу, да дело с концом.

По виду Фомичёва невозможно было точно определить, задел ли его тон Вержбицкой, или он не воспринял её слова всерьёз. Он будто или вообще не слышал, что она сказала, или же эта его лёгкая улыбка была вызвана тем, что ему такой стиль общения даже понравился. Мне по какой-то причине казалось, что он вдруг стал глядеть на Вержбицкую с большим уважением.

– Значит, Стасян, не для печати, просто поясняю ситуёвину, – сказал он мне. – Двадцать семь ребят в возрасте от пяти до пятнадцати. По гендеру пропорция плюс-минус равна. Семьи преимущественно благополучные, дети по большей части порядочные. Пропадают по средам каждую неделю, со слов родни, прямо из своих кроватей. Двери, окна, остаются закрыты. Ни следов взлома, ни борьбы, никаких намёков. Они просто испаряются.

Звучало настолько нарочито шутливо, что сдержать смех не смог. Не потому, что находил это смешным, а из-за постных лиц, которые каким-то образом при этих словах умудрялись удерживать и Фомичёв, и Вержбицкая. У меня аж слёзы выступили.

– А ты зря хохочешь, Дрём, – проговорила Арина Львовна. – Это правда.

Она совсем не поменялась в лице, из-за чего мой смех оборвался сам собой.

– Допустим, – прокашлявшись, сказал я, хотя брать на веру их слова не мог. – И почему в таком случае я не должен об этом писать?

– Не к чему это, – настаивал Сергей, протягивая несколько фотографий. – Вот детская одного из исчезнувших. О чём тут можно писать?

Первый снимок – общий план комнаты, оклеенной голубыми обоями с изображениями красных самолётиков. Корзина с игрушками в одном углу, шкаф с торчащим из замка ключом в другом. Наполовину зашторенное синей портьерой окно между ними.

На втором фото от подоконника были видны оставшаяся половина шкафа, закрытая белая дверь, кроватка с бортиками по другую сторону от неё и небольшая тумбочка с радионяней рядом.

Третью карточку занимал крупный кадр кроватки. Смятое одеяло, в очертании складок которого угадывалось недавно находившееся под ним крохотное тельце, и подушка с ещё не распрямившейся вмятиной от головы.

Вернувшись к первой фотографии, я поднёс её ближе к лицу и попытался прочесть вывеску, часть которой виднелась за окном.

Фомичёв выдернул стопку карточек из моих рук. Видно, понял, что я пытался разглядеть.

– И подобное во всех случаях, – сказал он. – Абсолютная стерильность, не считая… Впрочем, это неважно.

– Что? – уточнил я.

– Вопросики, Дрёмин! – буркнула Вержбицкая. – Тебе разве не ясно, что тут ловить нечего? Нам пока неизвестно, что именно происходит.

– Тем более я должен написать об этом! – не согласился я.

Сергей Борисович уложил фото в папку и захлопнул её, после чего набросил поверх обложки приготовленный заранее белый лист, чтобы скрыть имена фигурантов.

– С какой целью? – спросил он.

– Чтобы люди были начеку, – ответил я и указал на обручальное кольцо Фомичёва. – У вас же тоже наверняка есть дети? Что-то же вы предприняли для их защиты.

– Знать бы ещё, от чего защищать, – бросил он, смягчившись. – От Бабайки что ли?

– Да хоть от Бабайки, хоть от Дрёмки, – пожал плечами я. – Но предупредить других нужно.

– И как ты себе это представляешь? – спросила Вержбицкая. – Как будешь писать? Дела касаются несовершеннолетних и находятся на следствии. Нас можешь даже не пытать, детали раскрывать не имеем права, а собственные источники с анонимными тут не прокатят.

– Источников, может, у меня и нет, – согласился я, – а вот общественный запрос уже есть. Игнорировать его не получится.

– И чем удовлетворять их будешь, если нет ни хера?

– Тем и будет, – вставил Фомичёв.

– Сделаем так, – предложил я. – Поскольку читатели уже ждут пояснения, мы сделаем новую заметку, в которой чётко напишем, что никаких комментариев от следственных органов получить не удалось в виду тайны следственного процесса и бла-бла-бла. Зато с нами выйдут на связь родственники одного из пострадавших, а дальше дело за мной.

Вержбицкая с Фомичёвым, нахмурившись, переглянулись.

– Дрём, ты чё, хочешь, чтобы мы тебя со свидетелями свели что ли? – спросила Вержбицкая. – Ты меня вообще слышал, или опять заснул? Алло!

Она похлопала в ладоши у меня перед лицом.

– Просто дайте мне один телефон кого-нибудь из родителей, – продолжил защищать собственную идею я. – Звонить ни я, ни мои коллеги по нему не будем. Его обладатель сам с нами свяжется.

– Хрен тебе, Дрёма! – усмехнулась Арина Львовна. – Ты разводки эти свои девочкам поди покидай на журфаке. Мы тут погонами размениваться ради ничего не собираемся. У нас целый отдел в этом деле тонет, так что даже не заикайся больше.

Я поискал понимания у Фомичёва. Тот продолжал удерживать на лице выражение невозмутимости.

– Полагаю, на этом разговор окончен, – сказал он. – Хорошего вам дня, Станислав Демидович.

– До свидания, – попрощалась с ним Вержбицкая, за локоть вытаскивая меня из кабинета.

Когда мы отошли на достаточное от него расстояние, она постучала себя по лбу.

– Ты больной, Дрём? – прошипела она. – Что ты несёшь, какие, на хер, Дрёмки с телефонами? Знаешь кто такой Фомичёв?

– Кто?

Она многозначительно ткнула пальцем куда-то в потолок. Я в раздумье проследовал взглядом в обозначенном ею направлении и увидел переплетение паутины на лепнине.

– А-а-а, – наконец догадался я. – Этот Фомичёв? То есть, когда каденция[1] Этсамое закончится, и он на пенсию…

– Тихо ты, дятел! – дёрнула она меня за рукав. – С детьми проехали. Под монастырь меня с ними подведёшь! Что он подумает теперь, что я тут сливами барыжу?.. Абрикосами, блин…

– Да сказала бы сразу…

– А я и сказала – только по делу! – рявкнула она.

– Чего ж ты с ним в бычку тогда? – не понимал я.

– То была демонстрация профессионализма и соблюдения субординации, – отмахнулась она. – Да что ты в этом поймёшь, Дрёмин? Всё, вали давай на хер отсюда, задрал уже.

Хлопнула дверь её кабинета. Вот и сделал я полторы тысячи знаков про детишек. Нужно было либо быстро съезжать с темы, либо искать новые подходы…

– Дрёмин! – окликнул меня у самой рамки дежурный. – Тебе от Фомичёва.

Он протянул в окошко свёрнутый вдвое жёлтый стикер.

Выйдя на улицу и миновав премерзко скрипящую калитку, я развернул послание. На листке написали телефон и имя – Лобычёва Варвара Геннадьевна.

– Вот тебе и Фомичёв, сын Фомичёва, – проговорил себе под нос я. – Сама иди на хер, Арина Львовна.

Решил не тащиться на общественном транспорте, а сразу вызвал такси к выезду с Нерчинской улицы на 9 Апреля. Теперь с появлением номера мамы кого-то из пропавших мне не терпелось поскорее начать своё маленькое расследование. Для начала требовалось раздобыть правильный мобильник – подержанный или краденный с чужой сим-картой. Все, кому такие средства связи были нужны, отлично знали места, где их можно приобрести. Ввиду специфики работы одно такое было знакомо и мне – небольшая точка по скупке бэушных телефонов рядом с Захаровским рынком.

Стоило мне сесть в такси, как организм, привыкший спать в кресле с пологой спинкой, мгновенно начал отключаться. Бороться оказалось невозможно. Клюнув несколько раз носом, я проследил за мелькнувшими во тьме беспорядочными красными цифрами и растворился в их колючем сиянии.

[1] Каденция – так в Калининграде называют срок полномочий чиновников, политиков и выборных лиц.