8

Вернувшийся Герман открыл дверь на кухню, заставив засыпающего меня встрепенуться возле подоконника.

Квартира Германа Садыкова была небольшой. Окна выходили в сторону проспекта Калинина. С третьего этажа из-за деревьев Равелин «Хаберберг» просматривался не очень хорошо, но всё же можно было разглядеть часть редюита. Чем я и занимался, пока он в соседней комнате выяснял отношения с женой.

Та, прямо сказать, не пребывала в восторге от решения супруга привести домой журналиста практически сразу после пропажи сына, да ещё и без предварительного обсуждения с ней. Даже не поздоровалась со мной.

Извинившись, Садыков оставил меня между рычащим холодильником и сковородой с жарящимися сырниками, прикрыл дверь и отвёл супругу в соседнюю комнату. Оттуда они и демонстрировали свои впечатляющие способности кричать шёпотом. По тону становилось очевидно, что они ругались, но из-за расстояния все слова сливались в бессмысленное шипение.

И вот теперь, когда, судя по всему, схватка окончилась словесным клинчем, а я успел и готовые сырники с огня на подставку снять, и «Хабербергом» полюбоваться, и даже почти заснуть, Герман вернулся.

Хлопнула входная дверь. Только после этого он приосанился и заговорил.

– Марьяна решила нам не мешать, – шепнул он, усмехнулся и повторил громче: «Супруга подумала, вам будет посвободнее осматривать квартиру, если мы не станем тут все толкаться».

В ответ я лишь понимающе покивал, сделав вид, что не слышал их специфической ругани.

Комната пропавшего Кирилла оказалась дальней и, похоже, как раз в ней его родители шипели друг на друга. От комнаты Алисы Лобычёвой эта отличалась большей скромностью, но зато не напоминала тюремную камеру – никаких решёток на окне и защёлок на двери.

В пол втоптали старый, ещё совдеповский палас. Его ровесница-стенка скрывала внутри книжки и какие-то спортивные награды. Перед окном темнел лакированный монолит устаревшего письменного стола. И только стоявшая слева от входа кровать выглядела современной, хотя и простенькой.

– Из сортира выхожу где-то ближе к часу, и слышу, как сын «бу-бу-бу», а ему кто-то и в ответ так же невнятно, – рассказывал Герман. – Голос этот второй ещё такой, не разбери, то ли баба, то ли ребёнок. Может их там и трое было.

– Раньше подобных разговоров не слышали? – уточнил я.

– Это в первый раз было. Ну и значит, я сразу Кирюхе, мол, с кем ты там? Вот где стоишь, сюда шагаю и свет включаю, а тут никого.

Влетевший через открытое на проветривание окно ветер колыхнул тюль.

– Почему вы полагаете, что он именно пропал, как остальные? – спросил я. – А не убежал вон, по сливу через окно куда-то с друзьями, например? Я в его возрасте ночью сбегал с другом на заброшку полазить. Не без приключений, конечно, но вот он перед вами.

– Потому что следаки… Приехали они, между прочим, очень быстро… Они, короче, тут возились вдвоём, жена на кухне показания давала. А я вот с кухни и иду поглядеть, слышу, один такой, типа: «и здесь то же самое», а другой ему: «я соберу, а ты дверь-то пока прикрой». Ну он и шагнул, прямо перед носом у меня захлопнул, и этому подсказывает. Ты, говорит, смотри не оставь там ничего, стряхни на пол на всякий случай. В кровати тот что-то шебаршили.

– И что это могло быть?

– Да хрен знает, как ушли – я и постельное всё перебрал, и матрас повертел, – рассказал он. – На паласе тоже ничего кроме пыли не нашёл. Они вон Марьянку-то подозревают. Вопросы мне всякие задавали.

– Почему её? Есть какие-то основания?

– С Марькой-то? – усмехнулся он. – Нет, конечно, она у меня тихая-спокойная. Да и Киря лоб почти как ты, боксёр, что ты с ним сделаешь?

В случае пропаж, как правило, первым делом проверяют родственников и ближайший круг общения. По статистике пропавшие чаще всего оказываются убитыми, и при этом руками тех, кого хорошо знали. Раз уж следователи видели сходство нынешней пропажи с предыдущими, я стал уверен, что и с Лобычёвыми, и с Садыковыми произошло что-то иное. Герман, скорее всего, придавал слишком много значения стандартной проверке.

– Вы сказали, Следственный комитет быстро приехал. А как они себя вели? – поинтересовался я. – Можно сказать, что для них это было типичное происшествие?

– Вопросы у тебя, конечно… – задумался он. – Да по чём мне знать, как они должны себя вести. Тот, что помоложе был, будто и в конкретном ахуе, как пришибленный трусился. А матёрый такой, как куница, что-где – сразу схватывал. От кровати нас быстренько отстранил, велел увести на кухню, а сам вон, что-то под одеялом-то и нарыскал. Минуты не прошло.

– Про других детей не говорили с вами?

– Я вообще только из газеты вашей и узнал, что Кирилл не первый.

Опустившись на пол, я провёл ладонью по слежавшемуся за долгие годы ворсу. На ощупь он скорее напоминал колтуны с пуза уличного кота, чем что-то пригодное для жилого помещения. На пальцах остались пыль, какие-то крошки и мелкие частички неопределённого происхождения. Даже если что-то, находившееся в постели, и попало на пол, выяснить что именно из всей шайзоты[1] в ковре это было, казалось невозможным.

– Прямо так и сказали: «сбрось на пол»?

– Верняк.

– Что ж, благодарю вас за информацию, – сказал я, поднимаясь и отряхивая руки.

– А когда напишите-то? – спросил Садыков. – Что вообще другие родители думают?

– По-разному, Герман Аркадьевич. Всё самое главное увидите в завтрашнем номере.

– Ты только это, имена там не пали, – попросил Герман. – Ссыкотно чё-то от следаков огрести. Марька-то вон… Короче не подставляй.

– Разумеется.

Обувшись, я толкнул так и оставшуюся открытой после ухода Марьяны дверь.

– А, и ещё, – остановил меня Герман. – Перед тем как я свет-то включил, когда Киря исчез, слышал будто… Не знаю…

– Что?

– Да такое, гортанное, типа вот как захлёбывается человек: «гык-гык», – пояснил он. – Только будто не водой, а хер пойми… Типа словно давится кто-то, что ли. Но такое кратковременное, меньше секунды.

[1] Шайзота – так в Калининграде называют грязь.