21 апреля 2027

«Больной в доме всё ещё бродил по этажам. Тонкие стены в ночной тишине хорошо передавали его странные, болезненные рыгания. Подорвавшись среди ночи с постели, я первым делом проверил дверь и глазок. Конечно, в темноте через него почти ничего не было видно, но, прислонившись ухом к двери и прислушавшись, я понял, что он шатается где-то на нижних этажах. Последующий сон остался тяжелым.

Утром, когда с улицы донёсся рёв мотора, я тут же выбежал на балкон – проверить, не пытается ли правительство хоть как-то взять ситуацию под контроль. Как же сильно я ошибался.

Уже удачей было то, что толпа больных у подъезда отвлеклась на проезжавшего мимо байкера. На этот же рёв откликнулся и сосед – заядлый алконавт с отёком вместо лица. Для меня давно стало привычкой держать закрытым окна во второй комнате: сосед постоянно выходил курить на балкон, и в ветреную погоду всё его никотиновое облако тянуло ко мне в квартиру.

Со звуками было не лучше. Его мерзкие утренние отхаркивания были слышны чуть ли не с первого этажа, а тем, кому не везло идти под его окнами, иной раз доставалось и что похуже.

Но в этот раз окна оставил открытыми, чтобы точно услышать если что-то случится.

Сосед, обнаружив, что света нет, вышел покурить и сразу начал громко возмущаться. Матерные тирады сыпались на всех подряд, но особенно, на правительство, за такие-то цены на коммунальные услуги. По-хорошему стоило его предупредить. Только этот идиот никогда никого не слушал. Особенно после той ночи, когда в два часа я вызвал на него наряд за дебош и пьяную драку. С тех пор он затаил на меня особую злобу. Хорошо ещё, что мозги он не пропил до такой степени, чтобы поджечь мне дверь или нагадить под неё.

Потом сквозняком хлопнула его дверь – так, будто по этажам разорвалась петарда. Я снова прижался к глазку и увидел, что сосед вышел в трениках, с пустым пакетом и кошельком в руке. По-человечески его следовало окликнуть. Предупредить. Но то ли не захотелось, то ли просто не хватило мгновения на реакцию. Он закрыл за собой дверь предбанника.

Секунд через двадцать снизу донёсся его крик:

– Бабка, не подходи ко мне! Я же уже извинился за тот случай! Не подходи ближе!

А потом раздался болезненные всхлипы, что он мог означать только одно: либо соседу пришёл конец, либо он пополнил ряды заражённых.

Мне всё ещё с трудом верилось в способы передачи этой заразы. Мой инженерный диплом мало чем мог помочь в таких вопросах, но даже тех обрывков знаний, что у меня были, вместе с паникой хватало, чтобы не рисковать лишний раз.

Поэтому набрал воду в ванну и во все кастрюли, какие нашлись в квартире, – на случай, если вода в трубах вскоре станет непригодной или уже заражена. Купленных бутылок хватит на дней пять, так что к этой воде решил пока не притрагиваться. В любимой игре про выживание на острове разработчики, кажется, старались придерживаться хоть какой-то реалистичности. Наиграно в неё было больше пятисот часов, вся сюжетная линия давно пройдена, и в целом тамошние механики неплохо отложились в памяти.

Вода, простоявшая всего час, уже начинала понемногу отдавать неприятным запахом. Не знаю, насколько это вообще правдиво, но в той игре герои бросали в воду серебро. Положившись на добросовестность разработчиков, я опустил на дно казана свою любимую серебряную цепочку – подарок отца, вручённый мне за неделю до его смерти. Следом отправилось кольцо, тоже подарок, только уже от Ники. И во вторую кастрюлю кулон с оторванной вставкой...

От этого мне стало одновременно тошно и тяжело. Накатила, забытая паническая атака, которая лечилась год. Воспоминания полезли одно за другим, а вместе с ними, мысли о том, как стоило поступить, что можно было сделать иначе и как я поведу себя, если подобное повторится.

Делать в доме было больше нечего. Инвентаризация по шкафчикам быстро показала, что еды у меня слишком мало. Пришлось растягивать запасы и каждые два часа съедать по одному батончику. Было много попыток отвлечься и чем-то заняться чтобы успокоиться.»

– Артур, а мне ты строчки выделить не хочешь? Снова меня обижаешь. Вчера прогнал вместе с Никой, а теперь пишешь только о ней. Хочешь, чтобы я опять начала тебя игнорировать? – обиженно проговорила Соня, присев на край стола и закинув ногу на ногу.

– Строчку? – переспросил я. – Тогда скажи на милость моей памяти: что было такого, о чём я забыл?

Она тут же нависла надо мной, щекоча лицо своими волосами.

– Ясно... Кулон. Просто держу тебя в курсе, – грустно прошептала Соня.

Соскользнув со стола, она зашла мне за спину, и не успел я обернуться, как её обиженный силуэт растаял в воздухе.

«Насчет кулона. Кулон. Кулон... На нем была оторвана вставка, там точно был не крестик, что же там было такого?..

В девятиэтажном доме, если не считать мою квартиру и соседскую, оставалось ещё тридцать четыре. На девятом этаже две пустовали, на восьмом была свободна одна. На седьмом жил почти девяностолетний старик, который едва передвигался. На третьем, втором и первом – по одной старушке-кошатнице.

Сосед перед смертью что-то кричал про извинения, так что теоретически к списку могла добавиться ещё одна освободившаяся квартира. А вскоре за дверью послышался женский, старческий крик. Ещё одна.

Если подводить хладнокровный итог, выходило шесть квартир с потенциальным провиантом. И это осознание никак не оставляло меня в покое.

«А что, если я не один такой умный? Не один такой голодный? Что, если за еду ещё придётся драться?..», – Я ходил по комнате кругами и вслух повторял свои опасения, будто от этого они могли стать менее реальными.

Подойдя к двери, я снова всмотрелся в тёмный предбанник. Разглядеть там что-либо было невозможно, а выходить к нему казалось слишком опасным. Ключа от предбанника не было ни у меня, ни у соседа, поэтому он всегда стоял открытым. По сути, сейчас нас с тем, что бродило снаружи, отделяла всего одна дверь. И та не внушала особого доверия: тяжёлая, перекошенная, на старых петлях, она в любой момент могла сама приоткрыться.

Перекусив, притащил к входу стул и уселся прямо у двери. Медленно тянулись нервные минуты, и в какой-то момент они всё-таки во что-то вылились. Послышался глухой деревянный грохот, будто кто-то уронил шкаф или стол. Я приложил ухо к двери. Шаги по ту сторону были очень тихими и далёкими.

Ключ снова не хотел попадать в замочную скважину. Разозлившись, выскочил с ним на балкон, к свету. И только там увидел, что его зубцы почти полностью покрылись ржавчиной, такой, будто ключ пролежал в сырости не один десяток лет. Казалось, ещё немного, и он просто раскрошится у меня в руках, а я навсегда останусь заперт внутри.

После этого стал смотреть уже на всё металлическое в квартире. В другой комнате системный блок компьютера, стоявший на столе, тоже пошёл ржавчиной по краям. От этого пробрало по-настоящему. Я даже касался её через тряпку: вдруг она образуется из-за вируса и именно так он передаётся? Когда осторожно надавил большим пальцем на край корпуса, металл осыпался мелкой рыжей пылью.

С батареями было неясно: то ли между секциями скопилась многолетняя грязь, которую я никогда не чистил, то ли это тоже была ржавчина. Лезвия металлических ножей покрылись тонким налётом, а вот керамическим хоть бы что: ни трещин, ни сколов, она не подавалась странностям. Петли шкафчиков тоже начали рыжеть и скрипели сильнее обычного.

Я вытащил из-под кровати телефон. Даже в режиме суперэкономии экран светил еле-еле, а заряд почему-то умирал на глазах. Будто это был не прошлогодний смартфон, а древняя развалина, забытая на морозе. Раньше такого за ним не водилось. Проценты таяли один за другим.

Ни свечей, ни спичек, ни зажигалки у меня не оказалось. Фонарика тоже не было. Электрической плите огонь был не нужен, а когда я бросал курить, выбросил всё, что могло бы сейчас пригодиться.

Вернувшись к входной двери, быстро включил фонарик на телефоне, пока тот ещё не успел окончательно сесть. Углы двери и рамы уже покрывались ржавчиной, проступавшей сквозь краску. Сама замочная скважина на вид ещё держалась, а вот ручка выглядела куда хуже. Попытавшись подсветить замок телефоном, всё-таки сумел вставить ключ, но дальше дело не пошло: проворачиваться он отказывался наотрез. Стоило приложить чуть больше силы, и половина ключа осталась у меня в руке.

Бормоча себе под нос проклятия, вытащил из шкафа у двери инструментальную сумку. Пришлось тащить её на балкон: телефон окончательно сел, а в темноте подбирать нужную отвёртку на ощупь было бы сущим мучением. У прямой отвёртки жало только слегка тронуло рыжим налётом. Я даже на всякий случай надавил ею в стену, металл не рассыпался.

В тёмном коридоре, работая почти вслепую, я только глубже затолкал в замочную скважину остаток рассыпающегося ключа. После этого устало опустился на стул перед дверью и, уперев руки в колени, несколько секунд просто сидел, переводя дыхание.

Потом снова взялся за дело.

Осторожно, стараясь не шуметь, я дёргал ручку, тянул дверь на себя, пробовал поддеть замок отвёрткой. Но всякий раз, когда раздавался слишком громкий, неприятный скрип, приходилось замирать: меньше всего мне хотелось, чтобы на звук сюда снова потянулись эти фанаты с этажей.

Во время одной из попыток мне на голову вдруг что-то посыпалось. Я провёл ладонью по волосам и нащупал маленький крошащийся кусочек рыжей корки.

Тогда я начал ощупывать края двери пальцами и сразу понял по шершавой, цепляющейся поверхности, что металл там прогнил уже очень сильно. Похоже, если что, такая дверь долго никого не удержит.

Пришлось действовать грубее. Ковыряя отвёрткой возле замка, в конце концов сумел вскрыть его почти как консервную банку. Удерживая металл отвёрткой и помогая себе пальцами, продолжал выламывать внутренности, пока наконец не вытащил замок целиком.

На шорохи и скрипы начали стягиваться больные. Их шаги доносились с разной частотой и с разных этажей, каждый будто до этого бродил сам по себе, а теперь, кажется, я умудрился собрать их всех в одном месте. Замерев у соседской двери, успел только мысленно помолиться, чтобы в тот раз он, как обычно, не запер её перед походом в магазин.

За спиной шаги резко участились. В дверь предбанника что-то глухо ударило. Потом ещё раз. И ещё. От страха слишком резко рванул соседскую ручку, и она осталась у меня в руке. Дверь со скрипом поддалась. Я тут же юркнул внутрь и захлопнулся.

В глазке никого не было видно. Только двойные удары в дверь да чьё-то слабое, сиплое сопение по ту сторону.

Квартира насквозь провоняла сигаретами. Резиновые тапки липли к ламинату при каждом шаге. Просто идти по ней было противно; трудно было даже представить, что в таком месте кому-то вообще может быть нормально жить.

Квартира была двухкомнатной, с крошечной кухней и совмещённым санузлом. Холодильник без дверцы давно не работал и стоял пустой. На кухонных полках мне удалось найти только две пачки солёных семечек, пять говяжьих дошираков и два куриных. Повсюду сновали тараканы, где-то ползали муравьи, а в раковине громоздилась гора немытой посуды.

В санузле воняло ещё хуже. В ванне тоже была навалена посуда, будто её туда просто сгребали неделями. Одна из комнат оказалась заперта, и это сразу показалось мне странным: за дверью было тихо, ни шороха, ни звука. Во вторую дверь и вовсе не поставили.

Там всё было завалено пустыми пачками от доширака, сложенными стопками у кровати, и рядами бутылок из-под пива и водки. В дверь предбанника уже стучали каким-то тройным ритмом, и это пугало сильнее, чем сами удары. Мне всё настойчивее казалось, что надо возвращаться к себе и дальше сидеть там, хотя бы неделю пересидеть, пока снаружи не станет потише.

Но оставалась ещё закрытая комната.

Открыть её силой не получалось. После двух ударов ногой у меня уже ныли все мышцы, а у двери только потрескались рама и стекло. Пришлось искать, чем бы её добить. Настольная лампа показалась достаточно тяжёлой даже для этого старья. Ею я осторожно выбил осколки по краям, чтобы не порезаться, потом просунул руку внутрь, нащупал замок с той стороны и всё-таки открыл дверь.

Переступил осколки стекла. Комната встретила меня пылью, старым шкафом во всю стену и диваном напротив. Воздух здесь был совсем другой, не пьяный, не прокуренный, а затхлый, старческий, будто время годами стояло на месте. Ни бутылок, ни мусора.

За стеклянными дверцами винтажного шкафа стояли сервизы и фоторамки с улыбающейся семьёй. На стенах, портреты. На верхних полках лежали медали и грамоты за победы и хорошие результаты в хоккее, все выданные клубом «Серебряная шайба». А у дивана, прислонённые к стене, стояли клюшки.

Я присмотрелся к выцветшим фотографиям, и до меня дошло. На грамотах, на медалях, на снимках было одно и то же имя. Если представить соседа без отёков, моложе, с живым лицом, то это был он. И тогда мне вдруг стало по-настоящему интересно, как человек мог дойти до такой жизни – из профессионального хоккеиста в это липкое, вонючее существование. Но спрашивать было уже не у кого.

На самых нижних полках стояли два портрета: тучной женщины и сурового мужчины лет пятидесяти. Рядом, возле блюдца и поминальных свечей, у портрета мужчины оставалась пустая рюмка и неоткрытая бутылка виски – этикеткой из нулевых.

– Простите, что называл вашего сына мусором. Простите за моё незнание... и за то, что собираюсь забрать ваше подношение и его клюшки. Вам это уже не понадобится, – извинился я перед портретами, будто бы ради очищения кармы.

В карму я, конечно, не верил. Но если она всё-таки существовала, хотелось думать, что мне это зачтётся.

Дверцы шкафчика открываться не желали наотрез. Петли так вросли в дерево, будто приржавели к нему намертво. Стоило приложить чуть больше силы, и снова остался с дверцей в руке. То с ручкой, то с дверцей. Если карма и правда есть, то, похоже, именно сейчас она решила на мне отыграться, и через минуту дверь предбанника от какого-нибудь сквозняка просто откроется сама.

Хоккейные клюшки даже спустя десятилетия оставались на удивление крепкими, ими вполне можно было держать кого угодно на расстоянии. Собрал всё, что показалось ценным: дошираки, семечки, недопитую минералку, виски, хоккейную маску и все пять клюшек.

Всё это добро лежало у меня в ногах, пока сам, затаив дыхание, прислушивался к двери. Двойные удары разной силы намекали, что снаружи теперь двое больных, а третий, видимо, куда-то исчез.

Дёрнул ручку. Дверь не открылась. Почему? Да потому что внутрь-то влетел с ручкой с другой стороны. Одна без другой не работала, а открыть такую дверь без ручки можно было только ключом. Которого, разумеется, у меня не было.

Простучав края двери, я быстро понял, что она куда надёжнее моей. Эта рама была обшита деревом, а металлические части только начинали покрываться ржавчиной. Меня прошиб холодный пот. Стены будто начали сжиматься, и новая волна паники тут же раздула все проблемы до чудовищных размеров. Мне совсем не хотелось застрять в этих вонючих стенах.

Я вернулся в комнату за коньками, раньше и подумать не мог, что они когда-нибудь могут пригодиться. Но стоило мне почувствовать на ноге что-то сырое, а потом будто бы и вовсе ползущее по коже, как я запаниковал ещё сильнее.

Тогда я принялся со всей силы бить между рамой и замком, пока дерево не начало трещать и сыпаться щепками. В какой-то момент ручка отвалилась вместе с искривлённым металлическим листом, и дверь, едва держась на петлях, наконец распахнулась.

В предбаннике в ту же секунду забились ещё яростнее, и мне показалось, что теперь уже и та дверь вот-вот сорвётся с петель. Я сгреб всё, что успел набрать, клюшки, еду, бутылки, коньки; и бросился обратно в свою квартиру, прикрывая за собой дверь, которая осталась совсем без замка.

Уже у себя лихорадочно огляделся, прикидывая, чем бы подпереть вход. Лучшим вариантом казался холодильник на кухне. Свалил всё добро подальше в коридор и принялся двигать его, тяжело переваливая с ножки на ножку. Минут за пять, в поту и панике, всё-таки удалось дотащить холодильник до двери.

Но оставалась одна проблема. Дверь открывалась внутрь, а замка больше не было. Если и правда подует сквозняк, она могла приоткрыться и впустить фанатов. Пришлось опрокинуть холодильник и упереть его в шкаф и стену, чтобы хоть как-то перекрыть проход. В пустоты натолкал стулья и книги. Только после этого, немного переведя дыхание, пошёл заедать стресс.»

День 2.

– Помогает терапия? – в один голос спросили Софья и Ника, едва я закрыл блокнот.

– Не уверен... – признался я. – Кулон... Это ведь был твой подарок? Я ведь не ошибся, Сонь?

Ника молча ходила по комнате, не вмешиваясь. Соня же стояла на месте, задумчиво глядя в пол.

– Если точнее... это был мой кулон, – тихо сказала она, будто нащупывая каждое слово. – На мой день рождения. Ты заказал его для меня...