Лес расступился, словно нехотя, выпуская их на свет.

Грейнал лежала в неглубокой лощине, окружённой пологими холмами, поросшими криптомериями и клёнами. Деревня открывалась постепенно: сначала крыши, потом верхушки деревьев, потом целые улицы. Дома здесь были не такими, как в Феруме, — не серые каменные коробки с промасленными стёклами, а лёгкие деревянные строения с покатыми крышами. Черепица на солнце отливала зеленью — местами яркой, как молодая листва, местами тёмной, почти чёрной от времени. Некоторые дома стояли на сваях, будто готовые в любой момент оторваться от земли, другие прятались в тени старых деревьев, и ветви касались крыш, словно обнимали их. Улицы были узкими, вымощенными тёсаным камнем, и вдоль них тянулись неглубокие канавки, по которым с лёгким журчанием бежала чистая вода — откуда-то с холмов, может быть из родника.

— Никогда такого не видел, — тихо сказал Фром, вертя головой. Его глаза округлились, и он даже приоткрыл рот. — Это всё... деревянное? И вода прямо по улице?

— В Хисуи строят иначе, — ответила Мира, не оборачиваясь. В её голосе послышалась лёгкая гордость, но тут же пропала.

Они сделали несколько шагов по каменной мостовой, и Руе почувствовал странную тишину. Не ту, что бывает в лесу — живую, с ветром и птицами, — а глухую, насторожённую, как перед грозой. Двери и окна домов были наглухо закрыты, ставни задвинуты, а кое-где подпёрты палками. Никто не сидел на крыльце, не перекликался через улицу, не гремел вёдрами. Только изредка за бумажными сёдзи мелькали тени, и Руе чувствовал на себе чужие взгляды — колючие, испуганные. Один раз скрипнула дверь, и кто-то быстро шмыгнул внутрь, оставив после себя только запах дыма и квашеной редьки.

— Здесь всегда так? — спросил Руе, провожая взглядом очередную дёрнувшуюся сёдзи.

Мира промолчала. Шла быстро, не сбавляя шага, и её лёгкие деревянные сандалии почти не стучали по камню.

— Мира, — позвал он, повышая голос. — Я спросил…

— Потом, — отрезала она, даже не обернувшись.

Фром, поравнявшись с Руе, дёрнул его за рукав и выразительно покачал головой — мол, не сейчас. Руе сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей, но промолчал. Внутри снова всколыхнулось раздражение — он терпеть не мог, когда на его вопросы не отвечали. Однако Фром был прав: на пустынной, затаившейся улице лучше не привлекать внимания.

Они свернули на широкую улицу, которая вела к центру деревни. Здесь дома были побольше, с резными наличниками и крыльцами, а кое-где даже с маленькими палисадниками, где росли жёлтые и лиловые цветы. В конце дороги возвышалось здание, резко отличавшееся от остальных. Оно стояло на невысоком каменном фундаменте, с широкими карнизами и резными колоннами у входа. Крыша — пологая, с загнутыми вверх краями — была покрыта тёмно-зелёной черепицей, которая под лучами солнца переливалась, словно изумруд. Над входом висела деревянная табличка с иероглифами, которых Руе не знал.

— Это додзё, — сказала Мира, замедляя шаг. В её голосе впервые за весь день появилось что-то тёплое, почти домашнее. — Школа боевых искусств. Мой отец — староста деревни и глава школы. Шёпот ветра.

Она толкнула резную деревянную дверь, и они вошли внутрь.

Внутри было просторно и тихо. Посреди здания находился открытый двор, вымощенный светлым камнем, — тренировочная площадка. Камень был исцарапан, кое-где виднелись тёмные разводы — возможно, от старой крови. Вокруг шли крытые галереи с деревянными полированными полами, которые отражали скудный свет. С потолка свисали бумажные фонари, сейчас погашенные, а в углах стояли стойки для оружия: шесты из тёмного дерева, короткие мечи в ножнах из грубой кожи, странные серпы с длинными рукоятями. Но площадка была пуста. Ни звука шагов, ни звона клинков, ни криков учеников.

Мира провела их через галерею к дальней комнате, задержалась у сёдзи — раздвижной двери из тёмного дерева с рисовой бумагой. Сквозь бумагу пробивался слабый свет.

— Ждите здесь, — сказала она. — Я предупрежу отца.

Не дожидаясь ответа, тихо отодвинула створку и скользнула внутрь — бесшумно, как тень. Дверь за ней закрылась.

Фром огляделся, осторожно потрогал резную колонну, поддерживающую потолок. Дерево было тёплым, гладким, покрытым слоем масла.

— Дорого, наверное, — прошептал он, косясь на стойки с оружием. — В Феруме таких домов нет. Даже у мастеров.

— Неважно, — ответил Руе, прислушиваясь к приглушённым голосам за дверью. Голос Миры звучал тихо, но настойчиво. Второй голос — низкий, усталый — отвечал не сразу. Руе разобрал только отдельные слова: «отец», «чужаки», «Ферум». И ещё — фамилию, которая заставила его напрячься: «Вернер».

Руе переглянулся с Фромом. Фром побледнел.

Сёдзи бесшумно отодвинулась. Мира вышла, опустив голову, и жестом пригласила их внутрь.

— Заходите. Отец ждёт.

Руе шагнул через порог первым. Комната оказалась просторной, с низким потолком и широкими окнами, выходящими в сад. В саду росли криптомерии и стлался мох, а в углу стоял каменный фонарь, увитый плющом. На полу — циновки из тёмного тростника, на стенах — свитки с каллиграфией. В центре, на коленях, сидел старик. Сухой, с жёсткими седыми волосами, собранными в пучок. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, но глаза смотрели остро — чёрные, блестящие, без намёка на старческую муть. На нём было тёмное кимоно из плотного шёлка. На груди — эмблема: круг, внутри которого три вертикальные линии пересекались с тремя горизонтальными, образуя в центре чёткую решётку. Вышита она была зелёными переливающимися нитями, которые поблескивали при каждом движении.

— Это знак школы «Шёпот ветра», — сказал старик, заметив взгляд Руе. — Садитесь.

Голос — низкий, чуть хриплый, но спокойный.

Руе сел на циновку, скрестив ноги — ему было так удобнее. Фром поколебался, опустился на колени, подражая старику, и тут же пожалел: колени упёрлись в жёсткий тростник.

Старик посмотрел на них долгим, изучающим взглядом. Сначала на Руе — оценил плечи, руки, шрамы на костяшках, то, как он держится: расслабленно, но готовый к движению. «Дрался, — подумал старик. — И не раз. И не на тренировках». Потом перевёл взгляд на Фрома — гогглы на лбу, рюкзак, торчащие трубки, неуверенная поза. «Не боец. Но не трус.»

— Мира сказала мне, что вы из Ферума, — произнёс он. — Что привело вас в Хисуи?

— Идём на север, — ответил Руе. — Через вашу деревню.

Старик чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Помолчал.

— Грейнал? — переспросил Фром. — Но мы слышали, что деревня называется именно так.

— Это имя дал мой отец, — ответил старик. — Мой дед основал это место и назвал Хисуи — Земля зелёных крыш. А отец был мечтателем. Он хотел сделать из деревни курорт для богатых, переименовал её в Грейнал и заключил сделку с семьёй Вернер. Думал, что станет богатым. Вместо этого он всех нас обрек на смерть.

Старик помолчал, сцепив пальцы.

— Теперь мы вернули древнее имя. Хисуи. Как напоминание о том, кем мы были до того, как сюда пришли Вернеры.

— Подождите, — сказал Фром. — Так сейчас деревня называется Хисуи?

— Да, — ответил старик. — На картах — по-прежнему Грейнал. Но нам всё равно.

Руе и Фром переглянулись. Вернеры. Та самая семья, что держит в своих руках торговлю и логистику Аракса.

— Что случилось? — спросил Руе.

Старик вздохнул, расправил плечи.

— Дед построил дома, привёл учеников. Всё шло хорошо, пока отец не заключил сделку. Контракт был составлен искусно — он не понял всех тонкостей. Думал, что отдаёт часть урожая и немного руды. А Вернеры быстро начали поднимать плату. С каждым годом они требовали всё больше продовольствия, всё больше ресурсов. А когда я, став старостой, отказался выполнять их условия, они начали действовать иначе: поджигали поля, перекрывали ручей, подсылали бандитов. Люди боятся выходить из домов. Мой отец умер, раздавленный этим грузом.

— Поэтому вы не доверяете чужакам, — сказал Руе.

Молча, подтвердил старик. — Но вы не похожи на тех, кто служит Вернерам. И моя дочь, кажется, вам верит.

Он перевёл взгляд на Миру. Та опустила голову, но не отвела глаз.

— Я верю, — сказала она твёрдо. — Они могли напасть на меня в лесу. Но не напали. И не убежали.

Старик долго молчал. Потом кивнул.

— Ладно. Оставайтесь сегодня. Завтра поговорим.

Он поднялся — медленно, опираясь на посох, которого раньше Руе не заметил. Посох был из тёмного дерева, с резной головой в виде дракона.

— Мира, проводи их в комнату. Дай еды и воды.

Мира поклонилась. Руе встал, поправил куртку. Фром с трудом разогнул колени.

— Благодарю, — сказал Руе.

Старик подошел к окну так ничего не ответив.

Они вышли в коридор, и она повела их вглубь дома.

— Здесь будете спать, — сказала Мира, останавливаясь перед раздвижной дверью.

Она отодвинула сёдзи. Комната оказалась небольшой, но чистой: на полу — свежие циновки, в углу — сложенные одеяла, на низком столике — чайник и две деревянные чашки.

— Еду принесу, — бросила Мира и уже хотела уйти, но Руе остановил её.

— Мира. Подожди.

Она обернулась.

— Почему ты не рассказала отцу, что я бросил тебя на землю? — спросил Руе

Мира усмехнулась — краешком губ.

— Потому что это была случайность. — Она посмотрела на Руе, на его руки, на его лицо. — Ты груб, но не жесток. В следующий раз я не дам тебе так легко меня поймать.

В её голосе не было злобы. Только вызов. И лёгкая улыбка.

Она развернулась и вышла, тихо закрыв дверь.

Фром опустился на циновку, с трудом разгибая ноги.

— Ну и денёк, — сказал он. — Сначала лес, потом эта девчонка, потом старик, потом Вернеры... Я уже запутался.

— Ты просто устал. — сказал Руе.

— И это тоже.

Он замолчал. В комнате было тихо, только где-то далеко скрипели половицы.

— Руе, — позвал Фром. — А зачем мы вообще сюда пришли?

— Нужно, — ответил Руе.

— Нужно? — Фром приподнялся на локте. — Мы идём на север. Но куда именно? И зачем? Ты мне так и не сказал.

Руе молчал. Он стоял у окна, смотрел в темноту.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я чувствую... что-то. Здесь, — он коснулся груди. — Как будто внутри есть нить. И она тянет меня.

— Нить? — Фром сел. — Ты говоришь как...

— Как кто?

— Как... не знаю. Как старик, что ли.

Руе усмехнулся.

— Может быть.

Фром вздохнул, снова лёг.

— Ладно. Верю. Но если мы умрём в каком-нибудь богом забытом месте, я тебя прокляну.

— Договорились.

Фром закрыл глаза. Через минуту он уже спал — тихо, без храпа, только иногда вздрагивал во сне.

Руе остался сидеть у окна.

Ночь была тёмной, безлунной. Только звёзды мерцали сквозь редкие облака. Руе смотрел на них, но мысли его были далеко.

Он пытался понять, что же его тянет. Чего он хочет? Куда идёт? В его далеко не лучшей жизни слишком быстро произошли перемены: бегство из Ферума, лес, незнакомка, деревня со своей болью. Он не понимал, чего от него хочет мир, чего хочет он сам. А главное — не навредит ли это Фрому. Единственному другу, который пошёл за ним, не задавая лишних вопросов.

Руе сжал кулаки. Он не знал ответов. Но знал, что останавливаться нельзя.

Он вспомнил сон — тот, про отца. Про двор, реку, солнце, пробивающееся сквозь ветви. Про его огромные руки, которые учили держать нож и забивать гвозди. Про голос — спокойный, уверенный.

«Ты справишься. Ты сильный».

— Справлюсь, — прошептал он. — Куда я денусь.

Он лёг, закрыл глаза. И провалился в темноту.