1972 год. Япония. Остров Возмездия. Вечер опустился на остров мягко, но неизбежно. Солнце уже скользнуло за горизонт, оставив небо в глубоких оттенках фиолетового и тёмно-синего. Звёзды ещё не полностью зажглись, но луна висела низко большая и бледная, словно вырезанная из старой бумаги. На маленьком пляже у кромки воды горел небольшой, но жадный костёр, пожирающий сухие ветки с треском и вспышками искр. Вокруг него на разложенных куртках и старых одеялах сидели четверо молодых парней. Им было чуть за двадцать гладкие лица, глаза блестели от огня и молодости. Такаяма сидел ближе всех к пламени, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Рядом, его трое друзей. Один из них, парень с гитарой на коленях, тихо перебирал струны. Мелодия была простой, немного меланхоличной, но красивой. Он пел низким голосом, почти шёпотом: «Какое красивое небо… Красивое небо, сегодня ночью… Смотри, падают звёзды, А мы всё ещё стоим…» Его голос слегка дрожал от холода, от эмоций, от того, что вечер был слишком тихим. Другой парень, худой, с длинными пальцами, открыл банку персиков в сиропе. Металл заскрежетал. Он зачерпнул кусочек ложкой, поднёс к губам, слизнул сироп. «Сладко», просто сказал он и передал банку остальным. Третий, самый крупный из них, нанизал маршмеллоу на длинную палку и держал над огнём. Белые комочки медленно золотились, пузырились, начинали капать сладкой жижей на угли. Запах жжёного сахара смешивался с дымом и морской солью. Такаяма дольше всех молчал. Он смотрел в пламя, будто видел там то, чего не видели остальные. Затем внезапно встал. «Я схожу за дровами, тихо сказал он. Десять минут. Я быстро». Друзья кивнули, не отрываясь от огня. Гитара продолжала играть. Маршмеллоу шипели. Такаяма взял фонарик, старый, тяжёлый, с металлическим корпусом, и пошёл в сторону леса. Тропа исчезла под ногами почти сразу. Луч фонарика вырезал из темноты стволы сосен, мох, опавшие иголки. Воздух стал холоднее, гуще, пах сосной и влажной землёй. Шаги звучали глухо. Такаяма шёл уверенно, он знал остров, знал эти тропы. А потом он остановился. Луч фонарика упал на что-то красное и разорванное. На земле лежал охранник, один из тех, кто присматривал за домиками для отдыха. Форма была разорвана, грудь разворочена, лицо… лица почти не осталось. Кровь растеклась чёрным в свете фонарика. А над трупом стоял волк. Один. Большой. Шерсть мокрая от крови, глаза жёлтые и горящие. Он не рычал. Просто ел. Медленно, методично, отрывая куски плоти и проглатывая. Клыки блестели. Хруст костей был резким, словно треск веток в костре. Такаяма не двигался. Он стоял замерев, фонарик дрожал в руке, но луч ни на секунду не оставил волка. Волк ел. Инстинкт пожирал всё, плоть, одежду, страх, мораль. Никакой философии. Никаких слов. Только голод и зубы. Такаяма смотрел. Долго. Его губы шевельнулись. «Ахуеть… мать твою…» Голос вышел хриплым, почти шёпотом, но в нём было всё, шок, ужас, странное благоговение. Волк продолжал есть. Инстинкт победил философию. Победил мораль. Победил разум. Такаяма смотрел, пока волк не наелся и не скрылся обратно в темноту, оставив после себя лишь обглоданные кости и запах железа. На следующее утро на берегу стоял только один человек, Такаяма. Спасательный катер приближался медленно, двигатель глухо рокотал. Двое мужчин в форме спрыгнули на мокрый песок. «Где остальные?», спросил один из них, щурясь от солнца. Такаяма смотрел на воду. Голос был ровным, пустым. «Они ушли по делам. Сказали, скоро вернутся». Спасатели переглянулись. Один кивнул другому. «Ладно. Садись. Здесь больше никого нет». Такаяма ступил на катер. Двигатель взревел. Берег начал медленно отдаляться, будто остров не хотел отпускать. Он стоял на корме, глядя назад. Остров Возмездия становился всё меньше, превращаясь в тёмное пятно на горизонте. Такаяма понял одну простую, окончательную вещь. Инстинкты всегда выше морали. Сколько бы мы от них не отмахивались. Сколько бы ни притворялись. Они всегда побеждают. Катер растворился в открытом море.