От лица Элайджи Кнайт:

Вот дерьмо...

Что, черт возьми, происходит? Я просто пропустил полдня в академии, а тут уже Дентона повесили голым и теперь горит здание?

Услышав взрыв, мы все выбежали из комнаты дисциплинарного комитета. Сначала я подумал, что кто-то просто ошибся в заклинании или что-то в этом роде, но...

Это больше походило на умышленный теракт.

Кто мог это сделать? Зачем кому-то это делать? Что вообще происходит?

— Черт! Это снова они, — услышал я голос Теодора, словно он знал, что это случится.

Говоря "они", Теодор, возможно, имел в виду тех же людей, что поглумились над Дентоном?

От лица Кэйтлин Глайдер:

Я вспомнила, как однажды в детстве мне читал нотацию мой домашний учитель. Я плохо помню, за что меня наказывали, но судя по тому, что мне сказали, я отказалась участвовать в занятиях с детьми некоторых других дворян. Очевидно, моя мать решила, что было бы хорошо, если бы за время учебы я завела друзей.

Все прошло не так гладко, как она надеялась. В первый же день я закатила истерику, говоря, что не хочу дружить с ними, ведь они не являются такими же принцессами как я.

Не обращая внимания на воспитательную речь учителя, я ворвалась в свою комнату и захлопнула дверь, отказываясь выходить.

Позже в тот же день, когда другие дети и наставник ушли, моя мать постучала в дверь, хотя та не была заперта.

Она присела на мою кровать и нежно погладила меня по голове. Пусть я не могу вспомнить свой ответ, но то, что она сказала мне, произвело на меня такое неизгладимое впечатление, что, пусть и услышав это в шестилетнем возрасте, я до сих пор почти точно помню ее слова:

— Моя маленькая Кэйтлин, я знаю, ты считаешь, что не сделала ничего плохого: все злятся и борются за то, во что они верят. Но я хочу, чтобы ты знала, моя маленькая, что важнее твоего титула принцессы всегда будет твоя личность. Неважно: король, слуга, могущественный маг, эльф или гном - человек прежде всего есть человек.

— Все люди разные, и это то, что делает каждого особенным. Не ненавидь кого-то лишь за то, что он не в силах изменить. Вдруг тебя не полюбят за твои круглые ушки или красивую белоснежную кожу? Или за твой вздернутый носик?

Она продолжала щекотать каждую упомянутую часть, вызывая у меня приступ смеха.

Моя мать была рассудительна и умна, но ничуть не так холодна, как выглядела. Она заботилась обо всех, не разделяя никого на эльфов, гномов или людей. Она строго наказывала меня и моего брата, когда дело доходило до любого вида дискриминации, будь то по социальному классу или расе.

При звуке взрывов все мы вскочили со своих мест и сразу же направились наружу. Я не могла не содрогнуться, сжав кулаки в немом отчаянии и наблюдая за развернувшейся перед нами сценой.

Недалеко от центра кампуса поднималось густое облако дыма.

Позади себя я слышала, как Клэр цокала языком и продолжала бормотать проклятья под нос.

Половина недавно построенного здания была охвачена пламенем, а другая половина рушилась под собственным весом. Студенты эвакуировались, в то время как некоторые сотрудники и профессора, находившиеся поблизости, уже забегали в здание, чтобы найти застрявших.

— Я должен был догадаться, что они нацелятся на это здание, — громко выругался Теодор, топнув по земле ногой.

Мы быстро побежали к месту взрыва.

Это здание получило название Зал Триединства. Он служил и музеем, и памятником союзу трех рас. Моя мать, усердно спорившая, чтобы убедить остальных членов Совета в необходимости этого здания, была невероятно счастлива, когда то наконец было построено.

Она объяснила мне, что он был построен как символ, а также как место, где три расы могут узнать о различиях в культурах друг друга.

Учитывая, что именно это здание стало целью, мои подозрения склонялись лишь к той радикальной группе, что зверствовала в последние дни. Я еле сдерживала слезы. 

Клэр приказала Каю предупредить остальных профессоров и персонал. Когда она приказала мне и Фейриту помочь остальным магам потушить огонь, прежде чем тот разрушит все здание, я не смогла не заметить, что выражение ее лица сменилось с сердитого на удрученное. 

Я почти хотела извиниться, словно в этом была моя вина. Дорадрея, похоже, не приняла это событие близко к сердцу, но я могла сказать, что Фейрит не был так силен в эмоциональном плане. Я хотела, чтобы он знал, что не все люди думают так, но почему-то слова застряли в горле. Я никогда не умела хорошо выражать свои мысли, как моя мать... или Артур.

Помогая профессорам, вошедшим в рушащееся здание, я заметила Студенческий совет, за исключением президента, который также направлялся к месту происшествия.

Даже не успев обменяться приветствиями, мы все приступили к работе. Маги стихии воды помогали тушить огонь, а маги стихии земли и ветра не давали зданию рухнуть. К тому моменту, как мы туда добрались, несколько других студентов уже вместе читали заклинания.

После освоения более мощного ледяного атрибута я не использовала заклинания водного, но все еще была достаточно хорошо знакома с ними из-за имеющихся между сходств.

— Все в сторону! — сзади к нам неслась пара профессоров с уже обнаженными палочками.

После нескольких мгновений безмолвного чтения один из профессоров, преподававших магический бой в старших классах, профессор Малкинхейм, наколдовал густое облако тумана вокруг всего здания.

Другой профессор, которого я не узнала, поддержал профессора Малкинхейма и воспользовался влагой из туманного облака, окружавшего здание, чтобы вызвать многочисленные потоки воды. Размер этих двух заклинаний, созданных всего двумя профессорами, был более чем в три раза больше, чем у тщательно подготовленных заклинаний, созданных более чем десятью студентами.

Через десять минут чудовищный огонь потух, и другие профессора бросились внутрь, распевая заклинания, которые поднимали несущие балки, сделанные из земли, чтобы удерживать рушащуюся часть здания.

Как и ожидалось от профессоров… они были на другом уровне.

Эти мысли напомнили мне о том времени, когда Артур полностью разгромил профессора Гейста, прежде чем занять его место. Насколько сильным был тогда Артур? Что бы он сделал в этой ситуации?

Покачав головой, я упрекнула себя за то, что снова подумала об Артуре. Почему он так часто всплывал в моей памяти? Мне нужно было оставаться сильной, когда он вернется.

Он собирался вернуться, верно?

Я снова начала произносить заклинание, когда заметила группу студентов, поспешно покидающих “сцену”. Сначала я не обратила на них внимания, пока мельком не заметила одного из студентов этой группы, Чарльза Рейвенпора. 

Даже с такого расстояния я могла увидеть, как нервно бегали его глаза, пока он сбегал с места происшествия. Когда его взгляд встретился с моим, он быстро отвернулся и ускорил шаг.

Прежде чем я успела что-то сделать, Теодор, который помогал раненому студенту, тоже заметил его и, не сказав ни слова, усилил свое тело, прежде чем яростно броситься на Чарльза.

— Кто-нибудь, помогите! — Чарльз взвизгнул. Когда его схватили и подняли за воротник так, что он чуть ли не задыхался, окружавшая его группа не сделала ничего, чтобы ему помочь. Они лишь стояли, испуганные и сбитые с толку

Держа палочку наготове, я последовала за братом, который тоже мчался к Теодору и Чарльзу.

 — Мы должны задать вам пару вопросов. Будь так любезен, прекрати рыпаться и иди с нами, — проворчал Теодор, волоча за собой извивающегося Чарльза.

Обычно я не одобряла опрометчивых поступков Теодора, но на этот раз, простите меня за эти мысли, я надеялась, что он будет немного грубее с Чарльзом. Небольшая часть меня, очень крошечная часть, хотела опуститься до их уровня и использовать те же варварские выходки, что и радикальная группа, чтобы заявить о себе.

Однако, прежде чем Теодор успел сделать что-нибудь еще, нас прервал чей-то голос.

— Что это значит?! — Профессор Малкинхейм закричал, преграждая дорогу Теодору.

Профессор Малкинхейм был худощавого телосложения, самыми заметными его чертами были лысеющая голова и клювовидный нос. Можно было сказать, что профессор довольно хорошо осознавал отсутствие волос по тому, как он зачесывал растущие на боку волосы, пытаясь прикрыть лысину на макушке.

Профессор Малкинхейм физически не смог бы удержать такого крепкого ученика, как Теодор, но его тонкая, как игла, палочка была направлена ​​прямо на него.

— Я должен спросить вас о том же, профессор! — Теодор зарычал в ответ, когда у Чарльза, беспомощно лежавшего на полу, появилось умоляющее выражение лица.

— Я не знал, что офицеры дисциплинарного комитета оказывается простые головорезы, которые попытались бы утащить невиновного студента, — упрекнул профессор Малкинхейм, не сводя палочки с Теодора.

— Невиновного? Ха! Этого паршивца несколько раз видели с радикальной группировкой, которую вам было так трудно поймать. Чем же еще это может быть объяснено, если не его виной? Что, прямо сейчас вы защищаете преступника? — я видела, как у Теодора сдавали нервы, когда земля под ним начала рушиться от его маны. 

— Кто-нибудь, спасите меня от этой скотины! Я невиновен! Клянусь! — Чарльз, все еще лежавший на земле схваченный Теодором, начал хныкать, когда земля начала поддаваться и под ним.

— Теодор, я понимаю, что ты чувствуешь, но поступать таким образом нельзя. Схватив ученика и не имея при этом никаких доказательств, кроме собственных слов, ты можешь навлечь на себя гнев не только родителей, но и, возможно, Совета. Прошу, сейчас мы не можем позволить себе быть столь опрометчивыми, — то был голос другого профессора, который помогал тушить пламя; она встала между профессором Малкинхеймом и Теодором, пытаясь снизить напряжение.

— Профессор Дженерт права. Теодор, сейчас мы не имеем права выходить за рамки. На карту поставлено слишком много. Кроме того, сейчас гораздо важнее убедиться, что никто не остался в здании, — сказал Кертис, и на его лице отразилась смесь разочарования и беспомощности.

Не говоря ни слова, Теодор швырнул дрожащего Чарльза Равенпора обратно к его шестеркам и бросил на профессора Малкенхайма последний угрожающий взгляд, прежде чем уйти. Профессор Малкенхайм только цокнул языком в ответ и пошел в другом направлении, крича на толпу, чтобы те разошлись.

Я перевела взгляд на Чарльза, которого уводили его друзья. Его растрепанная челка закрывала большую часть лица, но за ней все еще виднелась безошибочно узнаваемая ухмылка.