АРТУР ЛЕЙВИН

Свет и цвет расплывались по чистому белому холсту в зелёных, голубых и фиолетовых тонах. Окружающее меня пространство бежало, как акварель, превращаясь в витражную диораму*, пока, наконец, не приобрело узнаваемые очертания. Я обнаружил, что сижу на мягкой подушке из материала темно-синего цвета. Передо мной стоял небольшой деревянный стол, искусно изготовленный так, чтобы подчеркнуть завихрения какого-то инопланетного дерева, из которого он был изготовлен.

*Диорама — изогнутая полукругом живописная картина с предметным передним планом

Несколько десятков таких же кресел и столов были расположены аккуратными рядами под пагодой* под открытым небом, вырезанной из мягкого белого камня и облицованной переливающимся голубым материалом, который я не узнал. Чистый ручей протекал через неглубокий желоб в центре пола, разделяя зону отдыха на две половины.

*Пагода — сооружение культового характера.

У края пагоды ручей соединялся с более крупным водоёмом, стекавшим с края скалы. Встав, я подошел к краю, чтобы посмотреть вниз. Брызги от водопада слегка заслоняли разросшийся город, раскинувшийся у основания скалы. Однако когда я попытался сфокусироваться на городе, туман, казалось, сместился и закружился, не давая мне сосредоточиться на нем.

— Иллюзия, — прошептал я. Голос, который прозвучал, не был моим собственным.

Опустив взгляд, я понял, что кожа моих рук была светло-розовой. Формы заклинания покрывали большую часть моей открытой кожи. Но более того, я был маленьким — ребёнком, возможно, эквивалентным восьми или девяти годам в человеческом понимании.

— Очень хорошо, — сказал кто-то позади меня.

Повернувшись, я понял, что это был всего лишь остаток джинна. Его волосы были на пару дюймов короче, и он был менее лысым, но в остальном он был таким же. Он стоял на помосте, приподнятом на четыре дюйма или около того над полом, из-под которого бурлил поток.

— Пожалуйста, присядь. — Он жестом указал на подушку, которую я занимал, когда начался процесс. Без лишних слов я сделал то, что он просил. Что-то изменилось в его позе и выражении лица, но это было трудно прочесть.

— Ты здесь сегодня для того, чтобы проверить твои способности и знания, ученик, чтобы мы могли лучше судить о будущем твоего индивидуального обучения. Сначала объясни, что ты знаешь об отношениях между маной и эфиром, если можно.

Я неуверенно огляделся вокруг, прежде чем сосредоточиться на джинне:

— Правда? Это и есть испытание?

Тень хмурого выражения пересекла его лицо, но это мгновенно прошло, и он ободряюще улыбнулся мне:

— Это может показаться элементарным, но это моя Жизненная задача — получить полное понимание знаний и талантов моих учеников, чтобы они могли реализовать свой потенциал в своей собственной Жизненной работе.

— Я предпочитаю боевые испытания, — пробормотал я себе под нос. Громче, я сказал: Мана и эфир — это одновременно противоборствующие и взаимодействующие силы. Хотя они обладают уникальными определяющими свойствами, они постоянно давят друг на друга, формируя друг друга. В метафоре, которой меня учили, использовались вода и чаша. В действительности, если мана подобна воде, то эфир был бы бурдюком для воды, потому что они оба изменчивы с соответствующей силой, приложенной противоположностью, но я не думаю, что эта метафора тоже подходит.

Я сделал паузу, размышляя:

— Нет, более подходящим сравнением было бы описать эфир как стрелу, а ману как ветер.

— Твое понимание рудиментарно. Глупо, — немедленно ответил джинн, но в его ровном тоне не было неодобрения. — Ты рассматриваешь эфир и как инструмент, и как материал — вещь, которой можно орудовать и пользоваться. Твои мысли замутнены жестокостью твоего прошлого опыта. Это механическое объяснение того, как взаимодействуют силы-близнецы маны и эфира, верно на поверхностном уровне, но ты не понимаешь, что их разделяет.

Мои пальцы барабанили по поверхности стола, пока я пытался подавить приступ раздражения:

— Тогда можешь ли ты исправить мои ошибки?

Голова джинна слегка повернулась в сторону:

— Но ты не совершил никаких ошибок.

Мое колено начало подпрыгивать само по себе:

— Но ты только что сказал—...

— Я высказал свои наблюдения. Истины, а не суждения, — сказал джинн с видом учёной дипломатии, — Моя цель — помочь тебе направить свои усилия в будущее. Твой путь изменчив, а не детерминирован. Следующий вопрос: учитывая только силу и магию, имеющиеся в твоем распоряжении, как ты можешь участвовать в прогрессе нашей нации?

Я уставился на джинна:

— Твоей нации? Но—...

Что-то встало на место. Перемена в его поведении, отсутствие текущего контекста в его вопросах и ответах... этот разговор происходил так, как будто я действительно был ребёнком джинна, жившим до геноцида его народа. Он обращался ко мне не как к Артуру Лейвину, а воспроизводил то, что, должно быть, часто повторялось с настоящими детьми очень давно. Чем бы ни был этот тест, он также был взглядом прямо в сердце народа джиннов перед их истреблением.

Я решил быть откровенным:

— Вместо того чтобы строить энциклопедию, я бы построил стены. Исходя из того, что я видел в реликтовых гробницах, я не понимаю, почему вы не перенесли все свои города в эфирное царство. Вы могли бы защитить себя.

Джинн кивнул:

— Насилие, опять же. Ты... — Джинн замялся, споткнувшись на шаге. Одна рука прижалась к его голове, когда он опустился на помост.

Я начал вставать, но замер.

«Было ли это частью испытания? Или я нарушил какой-то параметр или нарушил мысли остатка, не подыграв ему?»

— Ты в порядке? — спросил я через мгновение, опускаясь на свое место.

Прекрасная сцена на вершине утеса таяла, цвета бежали и темнели, как воск. Мне пришлось закрыть глаза от головокружения, вызванного резким изменением ситуации. Когда через несколько секунд я снова открыл их, я все ещё сидел, но все вокруг изменилось.

Ряды тёмных деревянных скамеек стояли перед возвышающимся подиумом, за которым сидели три джинна в капюшонах. Интерьер здания был ярко освещен высокими арочными окнами, расположенными на стенах слева и справа от меня. Через них я мог видеть скалы вдали, а на вершине тонкого водопада — пагоду с голубой крышей.

Птицеподобные существа порхали среди стропил высоко вверху, радостно щебеча, но свет и веселье окружающего мира не распространялись на множество присутствующих джиннов.

Я несколько раз моргнул, пытаясь рассмотреть толпу джиннов, но кроме смутного ощущения беспокойства или, возможно, разочарования, я не мог сфокусироваться на их чертах. Кроме троих за трибуной, только остаток джиннов, стоявший в задней части комнаты, был ясен.

Один из председательствующих джиннов прочистил горло, и на его шее начала светиться форма заклинания. Когда они заговорили, их голос был магически усилен, заполняя комнату без громкости, как будто они стояли прямо рядом со мной:

— Это редкий и печальный случай, когда есть необходимость созвать этот совет, юридический орган города справедливости, Жороа. Сегодня мы рассматриваем преступления обвиняемого: отказ от своей Жизненной Работы и развращение эфира для создания орудий вражды. По традиции, сначала мы позволим подсудимому объяснить свои действия.

«Суд», — понял я, вспомнив свой опыт в Высшем Зале. — «Это зал суда».

Все взгляды обратились ко мне. Потрясённый внезапным переходом на новую сцену, я с трудом смог сформулировать ответ.

Стоявший рядом со мной джинн в индиговой одежде положил руку мне на плечо и ободряюще улыбнулся:

— Просто говори правду. Помни, здесь все стремятся понять.

— Но, может быть, и нет, — медленно сказал я, пытаясь обдумать обвинения судьи в преступлениях, которые я даже не собирался совершать. Однако этот суд был явно целенаправленным, и моя реакция не только ожидалась, но и оценивалась по какой-то метрике, о которой я не знал.

— Являются ли эти обвинения вообще преступлениями? Что держит меня прикованным к одной и той же работе... Жизни... навсегда? Разве я не могу передумать?

Трое судей кивнули под своими капюшонами, а затем центральная фигура заговорила снова:

— Это единственный ответ подсудимого?

— От дела всей жизни нельзя отказаться, можно только изменить его ход, — сказал я, взяв себя в руки и пытаясь понять цель судебного процесса. — А что касается использования эфира в качестве «орудия вражды», то я не оправдываюсь и не извиняюсь. Эфир сам по себе достаточно охотно принимает разрушительную форму. Зачем бы существовало что-то вроде эдикта Разрушения, если бы эфир не был предназначен для использования в качестве такового?

Центральный судья наклонился вперед, углубив тени под своим капюшоном.

— Разве это не роль цивилизации — использовать те природные элементы, которые находятся в нашем распоряжении, чтобы подавить их разрушительность, а также нашу собственную? Огонь может сжигать, а вода топить, такова их природа, и всё же мы называем неправильным использовать их для этой прямой цели, не так ли?

— Может быть, и нет, если человек, которого ты сжигаешь, — враг, намеревающийся сделать то же самое с тобой, — ответил я, тут же пожалев о своей легкомысленности. Я не хотел рисковать тем, что каким-то образом провалю испытание. — Я хочу сказать, что, конечно, есть возможность защищаться.

Меня осенила идея, и я решил её реализовать.

— В конце концов, я видел несколько ужасных и жестоких эфирных творений, охраняющих Реликтовые гробницы. Гротескные монстры, смертоносные ловушки, ужасные орудия войны. И все они созданы для того, чтобы охранять знания джиннов. Почему допустимо охранять знания, но не жизни?

— Ты отвечаешь на вопросы вопросами и при этом просишь, чтобы мы обеспечили твою защиту за тебя, — сказал судья. — Да будет так. Мы будем совещаться.

Внезапно зал суда закружился. Головокружительное ощущение длилось лишь долю секунды, а когда оно прекратилось, моя перспектива изменилась.

Я обнаружил, что сижу за трибуной, лицом к двум другим судьям.

— А ты? — спросил один из них, как будто мы только что разговаривали, — Каково твое суждение об этом деле?

Нуждаясь в минутке на размышление, я решил взглянуть поверх трибуны на подсудимого. Джинн в одеянии цвета индиго все еще был там, но рядом с ним сидел незнакомец с фиолетовой кожей и телом, покрытым неровными формами заклинаний, глядя на нас снизу вверх, в его глазах горел огонь неповиновения. Иллюзия была настолько реальной, что трудно было вспомнить, что на самом деле этого не происходит. Жизнь этого человека не зависела от того, что я сейчас скажу, потому что он был мёртв уже очень давно, если он вообще когда-либо жил.

— Закон — это не всегда справедливость, — ответил я. — Похоже, что этот джинн сделал только то, что считал правильным. И, возможно, когда-нибудь твои потомки оглянутся на этот момент и согласятся с ним.

— В течение пяти тысяч лет джинны создавали нацию, построенную на мирном получении знаний, — объяснил центральный судья. — Болезни, голод, насилие — все это симптомы больной цивилизации. Не наше развитие в искусстве маны или эфира является нашим величайшим достижением, а наша цивилизованность. Должны ли мы позволить внешним силам отнять это у нас? Если мы опустим себя до уровня наших врагов, то мы уже проиграли. Вот почему наш закон написан так, как он есть, и как сегодняшние судьи, председательствующие в юридическом органе, мы несём ответственность за соблюдение закона и за благо как нашего великого города, так и всего Союза. Каково же тогда твое решение?

Я не мог не покачать головой:

— Я считаю его действия оправданными.

Два других судьи кивнули, затем свет исчез, и здание суда окутали глубокие тени. Все повернулись к окнам, вытягивая шеи, чтобы посмотреть. Все, кроме остатка джинна, ведущего мой суд, который уставился на свои ноги. Затем сцена снова растворилась, тени становились всё глубже, пока я вообще ничего не смог разглядеть.

Когда свет вернулся, мое окружение снова изменилось.

Я находился в сферической комнате, окруженной джиннами. Витражная куполообразная крыша пропускала сверху солнечный свет тысячи оттенков фиолетового и синего. По стенам росли цветущие лианы, а по краю лестницы, разбивающей концентрические ряды сидений в стиле амфитеатра, текли маленькие ручейки. Казалось, каждое место было заполнено.

Рядом со мной остаток джинна смотрел вдаль расфокусированным взглядом, глядя на двух людей, сидящих друг напротив друга за круглым столом. На столе было что-то вырезано, но я не мог разобрать деталей. И мне не хватало внимания на размышления о том, что это было, потому что один только вид человека, сидящего на дальнем конце стола, был подобен молниеносному удару по моей нервной системе.

Кезесс Индрат.

Невозможно было узнать, как давно это видение произошло в реальном мире, но тогда он выглядел совсем не так, как тогда, когда я впервые встретился с ним в Эфеоте. Всё было идентично, от укладки его кремового цвета волос до холодного, отстраненного качества его меняющего оттенок взгляда, который был направлен, как оружие, на джинна напротив него. Однако, несмотря на расслабленную позу, он обладал каким-то неосязаемым качеством, которое заставляло его чувствовать себя лисой в курятнике.

Джинн, женщина с кожей голубого оттенка и такими тонкими волосами, что казалось, они струились вокруг ее головы, похоже, только что закончила говорить.

— Моя позиция не изменилась, леди Саэ-Ареум, — сказал Кезесс, источая показное достоинство. — Ваши знания о магических искусствах, называемых эфиром, представляют опасность для вашей цивилизации — всего этого мира — и должны быть включены в понимание драконов, независимо от усилий и затрат. Просто нет другой альтернативы, кроме как ваш народ будет учить мой.

Аудитория хранила полное молчание. Однако остаток рядом со мной сдвинулся на своем месте, показав напряжение, охватившее его тело, как электрический ток.

— Похоже, вы думаете, что вам нужно лишь визуализировать, что мир функционирует по вашему выбору, чтобы сделать его таким, — ответила Саэ-Ареум, в каждом слове сквозила глубокая печаль. — Но именно эта негибкость мешает вам получить дальнейшее понимание эфирных искусств. Мы не можем научить вас, не так, как вы хотите, чтобы вас учили.

Легкая морщинка на носу Кезесса выражала больше, чем самая враждебная усмешка:

— Мы знаем, над чем вы работаете. Честно говоря, я одобряю. Наш мир Эфеота — нечто похожее: кусочек этого мира, перенесенный в другое измерение, посаженный там и выращенный предками моих предков. Так что вопрос в том, если вы так убеждены, что асуры не могут изучать искусства джиннов, почему вы так стараетесь скрыть их от нас?

«Кусочек этого мира, перенесенный в другое измерение...»

Слова Кезесса засели в моём мозгу, как сломанная кость в волчьем горле. Хотя я знал, что Эфеот — это отдельное королевство, а не физическое место в этом мире, я был потрясен, когда понял, что асуры создали его сами, и тут же начал задаваться вопросом, как такое вообще возможно и где именно оно находится. Существуют ли другие измерения, места, отличные от физического пространства, где находится этот мир и, предположительно, мой старый дом — Земля?

«Эфирное царство», — сразу же подумал я. Это должно быть что-то похожее, возможно, даже то же самое место. Но прежде чем я успел подумать об этом дальше, мое внимание вернулось к текущему моменту.

— Это не так, — спокойно сказала Саэ-Ареум. — Но ваше предупреждение о том, что ждёт любую цивилизацию, которая становится слишком магически сильной, побудило нас посмотреть за пределы нашего собственного мира и узких рамок нашей собственной временной шкалы, и при этом мы осознали истинную важность того, чтобы наши знания были записаны так, чтобы они никогда не исчезли. Нелегко передавать озарение, лорд Индрат, даже тем, кто восприимчив.

Звенящий, опасный смех вырвался из уст Кезесса:

— Но мы, драконы, не... восприимчивы, вы это хотите сказать?

— Я объяснила нашу позицию, а вы — свою, — взгляд Саэ-Ареум окинул притихшую аудиторию. — Желает ли кто-нибудь из присутствующих здесь джиннов излить то, что лежит у них на сердце?

Аудитория молчала. Я даже не мог понять, дышит ли остаток джинна рядом со мной, настолько он был неподвижен.

«Неужели никто не ответил ей? Никто не спорил, не просил... не злился?»

Я встал, и по комнате пробежала дрожь:

— Вы не можете дать драконам то, что они хотят. Не только потому, что они всё равно стёрли бы вас с лица земли, даже если бы вы это сделали. Нет, настоящая причина в том, что их понимание эфира в своей основе несовершенно. Им не хватает способности получить дальнейшее понимание, потому что они не хотят пересматривать основы своих знаний.

Я сделал паузу, обдумывая, что я хочу сказать. В конце концов, это был тест. Мне нужно было выразить себя ясно, потому что, как мне казалось, я начинал понимать цель всего этого.

— Их чувство превосходства и непогрешимости не позволяет их цивилизации развиваться, — продолжил я, мой баритон гулко разносился по комнате, — Драконы — все асуры — полностью подчинены строгому мировоззрению Кезесса. Прикованы к нему. Независимо от силы их телосложения или мощи их магии, они не растут. Больше не растут.

Глаза Кезесса потемнели до грозового фиолетового цвета, и он смотрел прямо сквозь меня:

— Обычай джиннов позволять всем голосам быть услышанными, даже в таком важном вопросе, как этот, очень утомителен, леди Саэ-Ареум. Если вы недостаточно мудры, чтобы общаться со мной индивидуально, возможно, я разговариваю не с тем джинном.

— И всё же, разве не в этом суть потомка? — спросила Саэ-Ареум, но слова прозвучали как шёпот в моем ухе, как будто они предназначались только мне.

— Но правда в том, — продолжил я, опустившись на скамейку передо мной и проходя прямо через двух джиннов, — что это решение уже принято. Вам не нужен мой вклад, потому что я не могу изменить то, что уже произошло. Я сомневаюсь, что даже Судьба может так переписать прошлое, не так ли? Но вы судите о моих намерениях, моей этике и моём понимании вашего народа. И, странным образом, я думаю, вы пытаетесь подтвердить, правильно ли вы поступили или нет.

Я переступал со скамьи на скамью, пока не достиг пола, менее чем в 20-ти футах (6 метрах) от того места, где сидели Саэ-Ареум и Кезесс.

— Так же как и мой ответ. Вы сделали единственное, что могли сделать, — то, что считали правильным.

Саэ-Ареум не посмотрела на меня, но улыбнулась и рассеянно провела пальцем по бороздкам, вырезанным на круглом столе. Кезесс встал, бросив на меня пронзительный взгляд. Я ожидал от него какого-то упрека, но вместо этого сцена растворилась, превратившись в пепел и сгинув.

Я подумал, что, возможно, всё закончилось, когда окружение стало белым, но, как и тогда, когда я впервые был втянут в процесс, свет и цвет струились по чистому белому холсту. На этот раз, правда, это была серая копоть, ярко-оранжевый и пунцовый цвета. Окружающее меня пространство бежало не как акварель, а как мерцание пламени.

Та же самая пагода, что и раньше, обрела форму. Голубая крыша почернела и наполовину обрушилась. Ручей исчез, стекая по полу, где в каменной плите открылась трещина шириной с мой кулак.

Далекий рев задрожал в воздухе, за ним последовал кузнечный порыв пламени и ветра, привлекая мое внимание к городу. Жороа, так они его называли. Облака дыма поднимались от пламени высотой в сотню футов (30 метров), настолько густые, что закрывали солнце и затемняли небо на многие мили вокруг. А драконы всё ещё нападали, дыша огнем так жарко, что камни светились оранжевым и бегали, как по дутому стеклу.

Я был не один. Женщина сидела на краю пагоды, её ноги находились там, где ручей когда-то соединялся с узкой рекой, прежде чем она низвергалась с утесов. Даже река исчезла.

— Леди Саэ-Ареум... — сказал я, протягивая руку, прежде чем понял, что это была моя собственная рука, а не рука джинна.

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, и я понял, что ошибся. У неё был такой же синий оттенок кожи, но её волосы были темнее и гуще, они струились, как вода, а не парили в воздухе.

— Что нам делать? — спросила она, отчаяние было таким густым и острым в её словах, что они когтями впились в моё сердце. — Скажи нам, что делать...

Я начал тянуться к ней, чтобы сделать какой-то утешительный, тщетный жест, но потом вспомнил, где я нахожусь, и опустил руку. Эта сцена казалась иной, чем все остальные, каким-то образом. После встречи с Кезессом казалось, что испытание закончилось. Я понял его цель и ответил на него как можно лучше.

«Так почему же тогда оно продолжается?» — задался я вопросом. Вслух я сказал:

— Ваш выбор уже сделан.

Она тяжело сглотнула и вытерла слезы:

— И правильно ли я поступила? Если бы всё повторилось снова, ты бы пошел по нашему пути, потомок?

Я долго смотрел, как кружащиеся драконы дышат смертью на город, наполовину ожидая, что испытание закончится и вернёт меня в руины, но оно продолжалось. Оно явно ожидало от меня чего-то другого.

«Я потратил всю свою жизнь на то, чтобы стать более могущественным», — думал я, уверенный, что разум джинна, который всё это затеял, мог прочитать мои мысли так же ясно, как если бы я их произнес. Если бы завтра Кезесс повел своих драконов сжигать Дикатен, я бы сражался с ними, какой бы безнадежной ни была битва.

Но означало ли это, что джинны отказались сражаться? Если бы их последние дни прошли в войне, возможно, Реликтовые гробницы никогда не были бы завершены. И тогда все их знания, память всей их цивилизации действительно исчезли бы.

— Вы так думали. Но нет, ваш путь — не мой, — сказал я наконец в ответ на вопросы рыдающей девушки. — Возможно, в глазах этого испытания это делает меня недостойным, но я надеюсь, вы видите, что я тоже хочу делать только то, что считаю правильным. Если никто не будет сопротивляться, наш мир будет раздавлен между кланами Индрат и Вритра. Тогда, какой толк будет от охраняемого знания?

Пламя угасло, и наполненный пеплом дым заволок пейзаж. Когда он рассеялся, я снова стоял в разрушающихся руинах. Элли, Бу, Лира и Мика прислонились к стене или растянулись на полу.

Какое-то небольшое движение, должно быть, выдало тот факт, что я снова с ними, потому что Элли вскрикнула и вскочила на ноги:

— Артур! Ты... в сознании?

Я кивнул и прочистил горло:

— Сколько времени прошло на этот раз?

Мика оттолкнулась от стены и скрестила руки с кислым видом:

— Почти час. Небольшое предупреждение не помешало бы.

«Вернулся после полного отключения мозга, да? И вот я думал, что унаследую всё твое огромное богатство, если ты не вернешься», — подумал Реджис, мысленно усмехаясь.

«Ты ничего не видел?» — спросил я.

«Неа, здесь всё время было тихо, как в могиле».

Смутившись, я повернулся к кристаллу, парящему над центральным постаментом:

— Я не понимаю, с какой целью всё это было сделано. Зачем показывать мне эти вещи?

Кристалл запульсировал, и голос джинна эхом отразился от него:

— Это был тест.

— Прошёл ли я его?

Руна внепространственного хранения стало тёплым на моей руке, пока кристалл говорил:

— Не мне судить. Ты должен решить сам. В конце концов, я всего лишь воспоминание.

Активировав руну, я вытащил вырезанный из темного камня неразборчивый куб, который только что появился в моей руне хранилища:

— Можешь ли ты рассказать мне что-нибудь о том, что содержит этот ключевой камень?

Едва слышный статический гул завибрировал от кристалла, а затем он ответил:

— Нет. Но это не значит, что я не могу тебе помочь. Процесс твоего разума, переплетение твоих мыслей, очень сильно отличается от джиннов. Это может быть фатальным для твоего понимания, а может позволить тебе стать чем-то, выходящим за рамки того, что мы когда-либо представляли. В любом случае знай, что путь вперёд будет трудным.

— Но я чувствую себя вынужденным сказать, что я, по крайней мере, верю, что ты достигнешь того, что задумал. Четыре формы заклинаний, запертые в этих камнях, сами по себе являются картой к более глубокому пониманию. Наши величайшие умы предполагали, что если человек сможет понять эти четыре эдикта эфира, то, возможно, он сможет проникнуть и в саму Судьбу. Это была далекая, отчаянная надежда, но теперь, когда я встретил тебя, Артур Лейвин, я верю, что это действительно может произойти.

— Я... ощущаю чувство потери. — Кристалл издал меланхоличный гул. — Прошло очень много времени, в течение которого эта часть моего сознания наблюдала за этим ключевым камнем. Теперь я последний, и скоро меня не станет.

— Ты можешь рассказать мне что-нибудь о том, что случилось с 3-им ключевым камнем? С тем, который пропал? Если я смогу подтвердить, что Агрона каким-то образом восстановил его...

— Эта информация не хранится в этом остатке.

Инстинктивно понимая, что время поджимает, я озвучил еще одну мысль, которая засела у меня в голове после разговора с Кезессом:

— Во время той конференции с лордом Индратом он утверждал, что Эфеот забрали из этого мира и разместили где-то ещё, и что джинны создают нечто подобное. Что это за место, где содержатся Реликтовые гробницы?

— Ты должен понимать лучше, чем я, так как ты носишь Божественную руну, которая соединяет тебя с внутренней тканью вселенной, — сказал кристалл, звуча почти весело.

— Шаг Бога, — тихо сказал я про себя.

Несколько слоёв понимания встали на свои места, завершая картину, которую я даже не осознавал, что она была неполной.

— Божественная руна не открывает скрытые пути, — продолжил я, чувствуя, как мое выражение лица ослабевает, — я использовал соединительную ткань этого мира, промежуточное место, где находятся Эфеот и Реликтовые гробницы, чтобы двигаться.

Божественная руна горела на моей спине, отбрасывая тусклый золотистый свет через комнату.

«Она изменилась», — заметил Реджис, спускаясь вниз через моё тело, чтобы осмотреть её. — «Конструкция стала более сложной».

Моё понимание тоже изменилось, но прежде чем я смог активировать Божественную руну, кристалл заговорил снова:

— Повреждение внешнего здания очень истощило мои силы. Ты уже видел, как я был вынужден забрать энергию из вторичной иллюзии, которая должна была препятствовать продвижению в эту комнату. Мне нужно будет проявить портал, через который вы сможете уйти, но это отнимет у меня все оставшиеся силы. Прошу прощения, Артур Лейвин, но вы должна уйти сейчас.

— Звучит не очень, — сказала Мика. — Нам, наверное, стоит послушать говорящий кристалл-гироскоп, верно?

— Да, — рассеянно сказал я. Затем я посмотрел на Элли, и дно выпало из моего желудка, когда я вспоминал каждый раз, когда она умирала у меня на глазах в последней зоне: Мы готовы. И... спасибо тебе.

Кристалл снова зажужжал, на этот раз гораздо громче, и мы все поплыли вверх через нематериальный прозрачный пол несуществующей комнаты наверху. Благодаря силе кристалла «пол» затвердел, позволяя нам стоять на нём, а затем в одной из стен появился прямоугольный портал.

Когда это произошло, остальная часть комнаты начала разрушаться, а эфир, сохраняя свою форму, переместился в портал.

Вытащив Компас, я поспешил соединить мерцающий портал с его второй половиной, и взору предстало искаженное изображение маленькой спальни:

— Вперед!

Мика проскочила через портал ещё до того, как это слово вылетело из моего рта. Лира побудила Элли пройти, за ней последовал нервно бурчащий Бу, а затем прошла сама, не оглянувшись назад.

Но мое внимание было приковано к медленно растворяющемуся пространству вокруг портала. За ним — сумеречное фиолетовое море эфирной пустоты. Я сделал шаг в сторону от портала и коснулся руны, начертанной на моём предплечье. Ужас последней зоны, испытание джинна и всё, чему я научился, даже новое понимание, которое я получил о Божественной руне Шага Бога, — всё это в одно мгновение вылетело у меня из головы.

Потому что была одна вещь, которая была важнее всего этого.

Когда я был в эфирном царстве, сражаясь с Тачи, я понял, что благодаря безграничному океану эфира у меня наконец-то достаточно сил, чтобы наполнить яйцо Сильви. Но с тех пор оно оставалось недосягаемым для меня.

До сих пор.

С каждым мгновением в комнате оставалось все меньше и меньше места, так как остатки джинна тратили свою силу на поддержание портала.

«Не похоже, что у нас есть время, шеф», — сказал Реджис.

Время...

Протянув руку, я запитал Реквиемом Ароа. Яркие эфирные частицы вытекали из меня, мчась по краям разрушающейся комнаты.

Но ничего не происходило:

— Пожалуйста, не мог бы ты подождать ещё немного? Мне просто нужно...

— Я прошу прощения, — сказал голос кристалла, эхом отражаясь от всего вокруг меня. — Если ты не уйдешь сейчас, то окажешься в ловушке.

Я закрыл глаза и вздохнул, позволяя Реквиему Ароа померкнуть.

С тяжелым сердцем я отвернулся от образа бесконечной эфирной пустоты и шагнул в портал.